После полуночи поднялся попутный бриз. Утром флотилия очутилась вне поля зрения с берега. В то время как Бонапарт одиноко прогуливался по палубе, Бертолле приблизился к нему:
— Генерал, вы кстати сказали Лавалетту, чтобы он не беспокоился, и что мы пройдем.
Бонапарт улыбнулся:
— Я успокаивал человека слабого и преданного. Но вам, Бертолле, характеру другой закалки, я скажу иначе. Будущее в счет не идет. Рассматривать надо только настоящее. Нужно уметь одновременно и дерзать и рассчитывать, предоставив остальное судьбе.
И, ускорив шаг, он шептал:
— Сметь… расчесть… не замыкаться в определенном плане… применяться к обстоятельствам, давать им себя вести. Пользоваться и малейшими случайностями и самыми важными событиями. Делать только возможное, но делать все возможное.
В тот же день во время обеда, когда генерал упрекал Лавалетта за малодушие, проявленное им накануне, адъютант ответил, что сейчас у него другие страхи, но ни чуть не меньшие, и что он без всякого стыда сознается в них, так как они касаются судьбы Бонапарта, а потому судьбы Франции и всего мира.
— Я знаю от секретаря сэра Сиднея, — сказал он, — что их адмирал считает весьма выгодным вести блокаду, оставаясь невидимым. Зная его метод и его характер, мы должны рассчитывать встретить его на нашем пути. И в таком случае…
Бонапарт прервал его:
— В таком случае можете не сомневаться, наше вдохновение и образ действий превзойдут опасность. Но считать его способным действовать последовательно и систематично — значит оказывать слишком много чести этому молодому безумцу. Смиту следовало бы командовать брандером.