— Я неверующий, но я богослов,— сказал г-н Бержере.
— А я,— сказал г-н Термондр,— верующий, но не богослов, и возмущаюсь, когда с амвона провозглашают, что бог погубил в пламени несчастных женщин, дабы покарать за преступления нашу страну, не идущую впереди Европы. Неужели же отец Оливье воображает, что при настоящих обстоятельствах нам легко идти впереди Европы?
— Если он так думает, то ошибается,— сказал г-н Бержере,— но вы-то, вы, один из столпов католической партии в департаменте, как тут сейчас было сказано, вы должны знать, что вашему богу спокон веков, еще в библейские времена, были весьма по вкусу человеческие жертвы и запах крови всегда был ему угоден. Он наслаждался кровопролитием и ликовал при избиениях. Таков уж был у него нрав, господин де Термондр. Он жаждал крови, как господин де Громанс, который круглый год охотится на коз, куропаток, кроликов, перепелов, диких уток, фазанов, тетеревов и кукушек, смотря по сезону. Он сокрушал невинных и порочных, воинов и дев, пернатых и четвероногих. Можно думать, что он с удовольствием вкусил от дочери Иевфая{69}.
— Ошибаетесь,— сказал г-н Термондр.— Она была принесена ему в жертву, но эта жертва не была кровавой.
— Вас только успокаивают, щадя вашу чувствительность,— сказал г-н Бержере.— На самом же деле ее убили. Иегова был особенно лаком до свежего мяса. Маленький Иоас{70}, вскормленный при храме, не обольщался насчет любви этого бога к детям. Когда добрая Иосавефа примеряла ему царскую повязку, он впал в сильнейшее волнение и задал следующий тревожный вопрос:
Ужели должно мне, как дочери Иевфая,
Склонясь на жертвенник и кровью истекая,
Своею смертию насытить божий гнев?
В те времена Иегова был похож на своего соперника Хамоса:{71} он был кровожаден, несправедлив и жесток. Он говорил: «Ваш путь я устелю трупами, и вы познаете, что я — господь». Не обольщайтесь, господин де Термондр: перейдя от евреев к христианам, он не утратил своей суровости, и кровожадность в нем осталась. Я не отрицаю, конечно, что в наше время, на рубеже двух столетий, он, может быть, несколько смягчился и тоже вступил на скользкий путь легкомыслия и равнодушия, по которому мы все шествуем. Во всяком случае он перестал разражаться угрозами и проклятиями. В настоящее время он возвещает о карах лишь устами девицы Денизо, которую никто не слушает. Но принципы его остались прежними. Его нравственные убеждения в сущности не изменились.
— Вы большой враг нашей веры,— сказал г-н де Термондр.