Но Сара не поднимала глаз. Долго сидела она, обхватив руками голову. Она всегда так сидела, когда ей было худо. А потом встала и медленно подошла к постели.
- Ничего хорошего я больше не увижу… пока не засну, - сказала она. - Даже и пытаться нечего. Может, если засну, увижу во сне что-нибудь.
Она вдруг почувствовала такую слабость - должно быть, от голода, - что в изнеможении опустилась на кровать.
- Вот если бы в камине горел яркий огонь и язычки пламени так и плясали, - прошептала она, - а перед камином стояло удобное кресло… а возле него - столик с горячим… горячим ужином. А еще… - и она натянула на себя жиденькое одеяло… - постель была бы такая мягкая… с пушистыми одеялами и большими пуховыми подушками. Вот если бы… если бы…
Тут ее окончательно сморила усталость, глаза у нее закрылись, и она уснула.
Сара не знала, как долго она спала. Но за день она так устала, что сон ее был крепок. Ничто не могло его нарушить; вздумай даже Мельхиседек выйти из норы со всеми своими чадами и домочадцами и устроить на полу гонки и шумные игры, она бы все равно не открыла глаз.
Проснулась она внезапно. Она не знала, что ее разбудило; что-то щелкнуло, хотя она этого и не слышала. Это щелкнуло окно, захлопнувшееся за быстрой фигурой в белом, которая выскользнула на крышу и притаилась тут же на черепицах, откуда можно было незаметно наблюдать за всем, что происходит на чердаке.
Сара полежала с закрытыми глазами. Просыпаться не хотелось, к тому же лежать в постели было так тепло и уютно. Она даже решила, что ей это снится. Так тепло и уютно бывает только во сне.
- Какой чудесный сон! - прошептала она. - Мне так тепло… Я… не хочу… просыпаться.
Конечно, это был сон. Ей казалось, что она лежит под теплыми, мягкими одеялами, которые так тепло ее укрывают. Она выпростала руку и потрогала одеяло: ей почудилось, что оно атласное, на гагачьем пуху. Нет, не надо просыпаться - надо лежать тихо-тихо, пусть этот дивный сон не кончается.