- Вы забываете, что унижение паче гордости, господин Геймвальд. Я читала когда-то об одном греческом философе, который говорил, что хотя и существуют боги, но они сидят сложа руки и только посмеиваются, глядя на мир и людские страдания. Вы своего рода олимпиец, если не совсем, то в значительной степени.
- Из ваших слов выходит, графиня, что я еще не вполне достиг олимпийского спокойствия, а перед этим вы доказывали мне, что я не гожусь для жизни в обществе. Если я одинаково отстал от неба и земли, то, следовательно, я обретаюсь в промежуточном пространстве. Может быть, вы и правы. Мною часто овладевает какое-то странное чувство отчужденности и полного одиночества. Я не раз задавал себе вопрос: сколько людей стремятся к той же цели, что и ты, находятся с тобой, по-видимому, в таких близких отношениях, а между тем как далек ты от них и они от тебя.
- Да, те люди, которые не представляют для нас никакого интереса или равнодушно относятся к нам, но не друзья наши. Я настолько тщеславна, что решаюсь причислять себя и моего дядю к числу ваших друзей.
- Граф Вольфсегг вряд ли имеет более горячего почитателя и преданного ученика, чем я, если только мне дозволено будет выразиться таким образом. Но кто из нас может сказать, что вполне знает другого человека и читает в его душе, как в своей собственной? Неужели я осмелюсь думать, что знаю вашего дядю и вполне понял его? Не будет ли это таким же самообольщением, как лепет ребенка, который воображает, что он говорит, потому что чувствует потребность общаться. А при таких условиях возможна ли дружба в том смысле, как мы понимаем ее? Наконец, между мною и графом Вольфсеггом, а также и вами, графиня, существует целая пропасть - разница нашего общественного положения...
- Я назову вам другое лицо, где нет этой пропасти, как вы ее называете, и которое безгранично предано вам, как я имела случай убедиться в этом... Неужели вы не считаете фрейлейн Армгарт в числе своих друзей!
- Вы были так добры, графиня, к этой бедной девушке, - ответил Эгберт, краснея и с видимым желанием переменить разговор.
Антуанетта тотчас же заметила это и поспешила вывести из затруднения своего собеседника.
- Да, я имела удовольствие познакомиться с нею сегодня утром, - сказала она. - Надеюсь, вы принесли ей хорошие известия об ее отце?
Эгберт был в нерешимости. Он не хотел лгать и в то же время не считал себя вправе выдать чужую тайну.
- Извините меня, - сказала Антуанетта, поняв причину его молчания. - Я задала нелепый вопрос.