Эгберт прожил здесь уже несколько недель, но все еще не мог прийти в себя от массы новых впечатлений. Хотя он приехал из большого города, но разве можно сравнить Вену с Парижем! Венская жизнь вращалась на небольшом пространстве узких улиц и маленьких площадей. В австрийской столице не было ни широких дорог, обсаженных деревьями, как парижские бульвары, ни красивой набережной, ни таких зданий, как Лувр, Тюильри и Люксембургский дворец. Вена поражала различием нарядов, языков и народов, которые встречались в ней, между тем как в Париже все были похожи друг на друга; и это однообразие имело в себе нечто подавляющее. Всякий иностранец и провинциал по мере сил старался отделаться от своих особенностей и казаться парижанином по фасону платья, манере говорить и обращению. Это был идеал, которому все старались подражать из боязни казаться смешным в том или другом отношении. Рядом с этим во всех слоях общества господствовало одинаковое стремление к случайным отличиям и то же театральное тщеславие. Орден Почетного легиона составлял любимую мечту даже противников императора, которые втайне выдавали себя за республиканцев. У кого была красная ленточка в петличке, тот считал себя выше большинства своих сограждан. "Вот удочки, на которые ловится умный народ, который за несколько лет перед тем писал на стенах своего города: "свобода и равенство", - думал Эгберт, познакомившись ближе с парижским населением.
Все, что он видел и слышал в Париже, еще более усиливало его уважение к великому человеку. Он чувствовал суеверный страх перед его счастьем и понял, что сам император считает себя избранником судьбы и заодно с окружающими верит в свою звезду. Ослепленный ум юноши не видел, как шатки основания этой новой Вавилонской башни и какими недостойными средствами достигнуто все это могущество.
Он восхищался обилием художественных произведений, которые были привезены сюда из различных стран Европы в виде военной добычи. Так поступали и римляне! Разве не свозили они в свой Капитолий драгоценности целого мира! Всеобъемлющая культура, говорили поклонники императора, немыслима, пока сокровища науки и искусств рассеяны по всей земле и доступны немногим путешественникам. Необходима световая точка, которая распространяла бы блеск и теплоту по всей земле, и только при этом условии возможен быстрый и равномерный прогресс различных народов. Подобные фразы были в моде и повторялись сотни раз с большим или меньшим красноречием.
Постоянно раздавались звуки воинственных труб, бой барабанов, но среди шума и ужасов битв, за которыми в недалеком будущем можно было предвидеть ряд новых сражений, люди не переставали мечтать о вечном мире и братстве. Насколько эти мечты были прекрасны и естественны в устах идеалистов, настолько казались они какой-то насмешкой, когда их выражал главный виновник всей пролитой крови и в кругу своих маршалов и депутатов народа распространялся о своих миролюбивых намерениях и неприязни неверного Альбиона. Тем не менее эти уверения, торжественно произнесенные могущественным императором, казались многим отголоском правды и обаятельно действовали на мечтательного Эгберта при его искренности и стремлении к идеалу.
Эгберт не считал себя вправе откладывать дело, возложенное на него графом Стадионом, и выполнил его в день своего приезда. Из приема, который оказал ему граф Меттерних, он мог ясно видеть, что содержание переданного им письма важнее, чем он ожидал. Посланник не расточал общепринятых любезных фраз, но обошелся с ним как с человеком, к которому чувствовал особенное уважение.
Меттерних подробно расспрашивал юношу о настроении умов в Вене и в Германии. Хотя ответы Эгберта не представляли ничего нового для опытного дипломата, но они были чрезвычайно важны для него в том отношении, что он мог почерпнуть из них точные сведения относительно взглядов и надежд немецкого юношества и народа.
Уже в то время граф Меттерних был враг всякого народного движения. Ему никогда не пришло бы в голову, подобно графу Стадиону, прибегать к помощи австрийской аристократии, вооруженного народа и дворянства, ограбленного и подавленного Бонапартом и князьями Рейнского союза, и связывать с ними судьбы государства и царствующей династии. Но Меттерних, как верный слуга своего государя, считал своим долгом слепо придерживаться политики, принятой в столице. Ему было давно известно из официальных депеш, что австрийское правительство для предстоящей войны против Наполеона рассчитывает на восстание в Тироле, Форарльберге, Швабии и Гессене и на союз с Пруссией, но теперь представлялся удобный случай узнать настоящее положение дел, и он спешил воспользоваться им. Эгберт подробно передал ему свои личные наблюдения относительно брожения в сельском населении всего Зальцбурга и ненависти гессенцев к навязанному им королю Иерониму.
- Тем не менее, - сказал в заключение Эгберт, - общее восстание возможно только в том случае, если мы одержим решительную победу.
- А вы не ожидаете победы с нашей стороны? - спросил, улыбаясь, Меттерних.
Эгберт молчал.