- Кто может победить его? - прервал с живостью Эгберт. - Он уничтожил лучшие войска Европы, из земли не вырастут новые.
- За границей, - заметил Бурдон, - преувеличивают силу этого человека. Его венчают лаврами; все его победы приписывают ему лично. Но что, в сущности, составляет его силу? Революция, республика. Они создали войска, перед которыми трепещет Европа. Не его орлы воодушевляют их, а мысли о свободе и равенстве. Весь вопрос в том, долго ли продлится это ослепление. Он как безумный расточает людей и богатства страны. Европа поклоняется ему, как герою. Он только ловкий и счастливый вор. Каждый из нас достиг бы тех же результатов, если бы так же бесцеремонно, как Наполеон, распоряжался средствами, предоставленными ему великой нацией в минуту заблуждения.
Против этого трудно было возражать что-либо. Эгберт вполне понимал, что республиканцы не могут простить Наполеону 18-е брюмера и низвержение республики.
- Поверьте, - добавил Дероне, - что недалеко то время, когда вся Франция открыто выразит ему свою ненависть. Он мог обуздать нас на время, но ему не удастся превратить французов в рабов. Ни один укротитель львов не умер своей смертью.
- Это говорит блюститель закона! - сказал с удивлением Эгберт.
- Да, я придерживаюсь существующих законов, пока новая революция не создаст лучших. Права народа выше закона.
Эгберт молчал. Логика революционеров возмущала его.
- Вы немец и аристократ, - сказал с улыбкой Бурдон. - Вы не можете понять нас.
- Между моими соотечественниками вряд ли нашлось бы много людей, которые бы примкнули к вашим принципам.
- Наши победы, быть может, научат вас гражданским доблестям, - высокомерно ответили ему республиканцы. - Мы надеемся, что со временем все немцы сделаются французскими гражданами.