- Теперь вы можете вполне торжествовать. Я сложила оружие и сознаюсь, что благодаря предрассудкам воспитания и моим родным у меня составилось крайне нелестное мнение о Бонапарте. Я ожидала встретить тирана, узурпатора, а вместо этого увидела человека, который совместил в себе Цезаря и Августа.
- Вы уже не станете больше сердиться на меня за желание видеть вас при дворе великого Наполеона, - заметил с улыбкой Цамбелли, - где вы заняли положение, достойное вашей красоты и ума.
- Я не могу играть здесь никакой роли; вы забываете, что я иностранка.
- Разве Франция не настоящее ваше отечество? Мы оба - простите такое сопоставление - не можем считать себя детьми холодной и мрачной Германии, мы немцы только по нашим матерям. Здесь свободно развивается страсть, гений не стеснен никакими ограничениями, нет пределов желаниям. Пример императора налицо. Его маршалы мечтают о герцогствах и королевствах. Благодаря ему я наконец почувствовал, что начинаю жить.
Цамбелли выразил то, в чем Антуанетта еще не решалась сознаться самой себе.
- Если я поняла вас, - сказала она, - то вы связали вашу судьбу с Наполеоном.
- Я добровольно и сознательно сделался его слугой. Обязательства, которые мы сами принимаем на себя, не могут тяготить нас. К тому же я наполовину итальянец и считаю себя его подданным.
- Не мечтаете ли вы, как его маршалы, сделаться королем или герцогом?
- Главная цель моих стремлений вне власти императора, - ответил Цамбелли. - Она в ваших руках. Я скорее ищу около него удовлетворения той жажды деятельности, которая составляет основу моего существования, нежели чего-либо другого. Я принадлежу к ненасытным людям. Иногда мне кажется, что даже королевская корона не могла бы осчастливить меня. Я никому не решился бы говорить об этом, кроме вас. Вы заглянули в самую глубь моего сердца. Мое счастье...
- Мне кажется, шевалье, - холодно заметила Антуанетта, прерывая его, - что есть вещи, о которых не следует возобновлять разговора.