Эгберт бросил недовольный взгляд на своего друга. Неужели Бурдон хочет уверить Атенаис, что несчастная девушка - ее дочь, с тем чтобы привести ее в отчаяние и затем порадовать появлением Магдалены и устроить таким образом примирение певицы с ее бывшим возлюбленным! План этот казался ему слишком замысловатым, так как, по его мнению, дело можно было устроить гораздо проще, без напрасных терзаний для Атенаис.
Но Дешан заметила взгляд Эгберта и при своей впечатлительности истолковала его в обратном смысле.
- Вы скрываете от меня истину! - воскликнула она взволнованным, умоляющим голосом. - Я напрасно рассчитывала на вашу дружбу, месье Эгберт. Помните ли вы ту историю, которая привела меня в отчаяние год тому назад? Я поверила словам этого хвастуна, но потом убедилась, что он оклеветал Магдалену, и окончательно успокоилась, зная, что она у вас в доме. Я надеялась... Но как бы ни были безумны надежды матери, так естественно желать всего лучшего для тех, кого мы любим! Теперь все кончено! Отведите меня к вашей больной, Бурдон; я буду проводить дни и ночи у ее постели. Ласки матери утешат ее в потере любимого человека. Я не имею права ни жаловаться, ни упрекать ее. Стоит мне только вспомнить мою собственную молодость. Зачем вы медлите, Бурдон? Быть может, она мучается в эту минуту; наемные сиделки окружают ее... Но что это такое! Я слышала вздох, кто-то плачет; она, верно, в этой комнате - не удерживайте меня! Я здесь, Магдалена!..
Вне себя от беспокойства Дешан вскочила с места и бросилась к двери, но отступила назад, увидев перед собой незнакомую, стройную фигуру девушки, стоявшую на пороге.
- Я ваша дочь! - проговорила со смущением Магдалена, протягивая ей обе руки.
Атенаис не двигалась с места. Она была в таком отчаянии при мысли о болезни и несчастье дочери, что сердце ее отказывалось верить действительности. Неужели эта нарядная, хорошенькая девушка с приличными манерами, полными достоинства, может быть ее дочерью!
- Не отталкивайте меня! - проговорила Магдалена сквозь слезы.
- Позвольте мне представить ее вам, Атенаис! - сказал граф Вольфсегг, выходя из библиотеки. - Это наша дочь. Не откажите ей в тех ласках, которыми вы хотели утешить ту несчастную, обманутую девушку. Необходимость заставила меня отнять у вас ребенка; вы видите ее теперь взрослой девушкой. Оставаясь с вами, она, быть может, также поступила бы на сцену и испытала все превратности судьбы. Я не думаю упрекать вас, но вы сами вряд ли будете оспаривать это. Я не дал ей ни блеска, ни почестей, но взамен этого сберег ее и дал хорошее, хотя и бюргерское воспитание. Несомненно, цветы расцветают еще роскошнее после бури, и нередко талант развивается во всем блеске в борьбе с нуждой и тяжелыми обстоятельствами жизни; вы сами доказываете это своим примером, Атенаис. Но не следует ставить девушку в зависимость от подобных условий, рассчитывая во что бы то ни стало на успех. Я хотел обеспечить будущее моего ребенка. Простите то горе, которое я причинил вам тогда. Я до сих пор держусь того убеждения, что только скромное положение в свете может гарантировать нам счастье. Мне кажется, что я вдвойне достиг своей цели. Каждая мать может гордиться такой дочерью!.. Магдалена любит одного молодого человека и знает его много лет; он предлагает ей свое сердце и руку. Любовь их не похожа на ту страсть, которую мы чувствовали некогда друг к другу; это спокойная, тихая привязанность, какую способны испытывать одни немцы. Просите ее согласия, Эгберт, от этого зависит ваше счастье. Помогите мне успокоить оскорбленное сердце матери и женщины.
Простота и чувство собственного достоинства, которыми была проникнута речь графа Вольфсегга, тронули впечатлительную француженку. Она горячо обняла Магдалену и прижала к своему сердцу.
- Моя дорогая! - проговорила с рыданием Атенаис. - Как я счастлива, что вижу тебя! Какая ты хорошенькая! Неужели ты сама пожелала видеть меня?