Наполеон наклонился над той, которая представляла собой жалкую тень прежней блестящей маркизы де Гондревилль. Он увидел обезображенное лицо, искаженное болью.
Она подняла ресницы. Губы ее прошептали что-то. Ему показалось, что она сказала: "Семела!.." - или это был обман воображения?
Явились слуги с носилками и доктор.
- Бурдон! - сказал император суровым, хриплым голосом. - Она должна жить!
- Нет, ваше величество. Мы все должны желать, чтобы она умерла. Если она выйдет из этого бесчувственного состояния, то пробуждение будет для нее хуже смерти.
Умирающую переложили на мягкие носилки и понесли в дом. Бурдон утешал Эгберта, который не мог более сдерживать своих слез.
Наполеон и граф Вольфсегг остались одни.
- Прочь отсюда, - пробормотал Наполеон. - Только и можно жить на поле битвы! - Он быстро повернулся к графу Вольфсеггу: - Итак, в Москву! Смерть или победа! Немцы последуют за мной...
- Надеюсь, что нет! - ответил граф Вольфсегг.
Наполеон сделал вид, что не слышит его.