Однако денежные дела Цамбелли были далеко не в таком блестящем положении, как гласила молва, и это служило для него источником больших огорчений, особенно в присутствии тех, которым, подобно графу Вольфсеггу, были известны его стесненные обстоятельства. Но перед людьми менее близкими он умел окружать себя кажущимся богатством и казаться расточительным, одевался по последней моде и держал превосходных лошадей. Цамбелли не имел никакой официальной службы, и потому знакомых, естественно, занимал вопрос о его средствах к существованию. Но Франция или Россия снабжала его, или же крупная и большей частью счастливая карточная игра составляла источник его доходов, оставалось тайной для всех.
Цамбелли, пробираясь между экипажами и людьми, вышел наконец из лабиринта узких улиц, отделяющих собор Святого Стефана от улицы Graben и остановился перед великолепной колонной, воздвигнутой Леопольдом I в память избавления Вены от чумы. Но кроме двух фонтанов, с правой и левой стороны памятника, невозможно было различить что-либо в сером тумане. Фонари, далеко расставленные друг от друга, освещали улицы на расстоянии нескольких шагов, и только время от времени вспыхивал наподобие молнии красноватый отблеск факелов в руках слуг, стоявших на подножках придворных и дворянских карет.
- Наконец-то я нашел вас, шевалье Витторио, - сказал какой-то человек, подходя к нему.
- Это вы, Анахарсис?
- Как видите. Я был на вашей квартире в надежде застать вас.
- Это было крайне неосторожно с вашей стороны. Вас легко могли узнать! Секретарь французского посольства - лицо довольно известное в Вене.
Они говорили вполголоса на французском языке и, как бы не довольствуясь этой предосторожностью, отошли от колонны, где они могли обратить на себя внимание прохожих, и пошли медленным шагом вдоль улицы Graben.
- Вы уж слишком трусливы, шевалье. Сколько раз нас видели вместе в обществе! Пожалуй, еще можно было бы бояться, если бы опять наступил грозный тысяча семьсот девяносто третий год. Ну а теперь что могут отнять у вас!
- То, что и для вас имеет цену. Каждый из нас дорожит своей головой, - ответил Цамбелли.
- Вы бы не боялись смерти, если бы пережили революцию. У вас еще поются оперные арии, тогда как мы знаем только одну песню - "Марсельезу".