Она отвечала звучным голосом, в котором слышалась улыбка:
-- Это мой брат. Наша мать умерла при родах. Ему шесть, а мне девятнадцать. Но он называет меня мамой, потому что никогда не расставался со мной, и я одна забочусь о нем. Моему сыну, ребенку Гиппарха, всего три месяца. Он сейчас спит. Я принесу его показать тебе.
-- Гиппарх говорил...
-- Да, -- перебила Ренайя, -- я знаю о вашем вчерашнем приключении. Поэтому я написала сегодня утром Эринне, что жду ее к полднику.
-- Как ты добра и как ты хорошо угадала мое желание.
-- Я прежде всего женщина, -- отвечала она, устремляя на Конона блестевшие радостью глаза. -- Потом я и сама прошла через это. Эринна будет так же счастлива, как бывала и я, когда Гиппарх приходил к моему отцу. Разве ты ее никогда раньше не видел?
-- Никогда! Я не знал об ее существовании; она не знала о моем, а между тем мне кажется, что я всегда знал ее.
-- Она во всяком случае знала твое имя, которое все в Афинах повторяют уже целую неделю.
-- Это могло быть в том случае, если бы она принимала участие в политических разговорах на агаре [Агара -- народное собрание в древних Афинах.]... но в гинекеях совсем не говорят ни о битвах, ни о тех, кто в них участвует.
-- Как ты можешь так думать? Нет ни одной семьи, которой не затронула бы эта ужасная война. Нет ни одной молодой девушки, у которой не было бы на триерах брата или жениха. О чем же говорить молодым девушкам, как не о тех, кто им так близок? Не целый же день сидят они за прялкой. Мы вовсе не такие глупые маленькие зверьки, как вы думаете. Я уверена, что на последнем собрании в храме все молодые девушки говорили о тебе...