Конон, прислонясь к фок-мачте, рассеянно следил за реявшими над водой чайками. События последних дней, так быстро промелькнувшие одно за другим, пробегали перед ним, как волны мимо триеры. Он думал о том, что в порыве безумия пожертвовал всем счастьем своей жизни за поцелуй гетеры. Гетера! Она опоила его любовным напитком, пробудила в нем животное чувство, отняла у него, как воды Леты, на время память, лишила его воли. И вот -- пробуждение! Она пробовала удержать его поцелуями, ласками, слезами. Но ни крики, ни слезы, ни достигли своей цели. Она в отчаянии бросилась к его ногам, прикрытая только волнами своих темных волос, оттенявших ослепительную белизну обнаженного тела. Он оставил ее лежащей на полу с кровавой раной на плече: в гневе, он ударил ее тяжелой рукояткой своего меча...
Выйдя от гетеры, он бросился к Леуциппе и нашел дом запертым.
Под порталом в тени колонны, Ксантиас играл с Кратером.
-- Господин, двери больше не отворятся... Твоя невеста в храме Афины.
Он бросился в Акрополь. Он был уверен, что увидев его, она простит и упадет к нему в объятия...
На пороге стоял иерофант.
-- Что тебе здесь нужно? -- спросил старец.
Он пробормотал что-то в ответ, спеша проникнуть в священный храм.
-- Зачем ты пришел сюда, афинский стратег, в шлеме и с мечом?
Жрец осыпал его градом упреков. Слова жреца вооружили против стратега народ: кругом слышался глухой ропот... В отчаянии, он покинул пронаос. Изгоняемый повелительным жестом жреца спускался он по ступеням, еще не зная, что его ждет приказ экклезии...