Если просмотреть довольно многочисленные "утопии", созданные западноевропейскими или американскими писателями, то нетрудно заметить, что все они очень охотно и подробно говорят об архитектуре грядущего человечества и очень скупы на слова и очень осторожны в своих предсказаниях относительно судьбы словесного творчества. Между тем как они описывают будущие города, как "чуда архитектурного искусства", подчеркивают, что эти города представляют "очаровательное зрелище" или похожи на "чудесное видение" (Моррис: Вести ни откуда; Золя: Труд; Блэчфорд: Страна чудес), они или прямо отрицают существование в будущем обществе литературы или дипломатично о ней умалчивают. Беллами, автор утопии "Через сто лет", подробнее других остановившийся на этом вопросе, ухитряется, правда, предсказать, каково будет содержание романов в коллективическом обществе, но и он лишь вскользь упоминает о каких-то "драматических школах".
Такая осторожность, обнаруживаемая авторами утопий, вполне понятна.
В обществе, из которого исчезнут последние следы классовой, половой и национальной вражды, последние следы контраста между городом и деревней, богатством и бедностью, верхом и низом, очевидно не будет тем для драматических произведений, берущих свои питательные соки из резких социальных противоречий, из глубины социальной борьбы.
Иначе смотрят на этот вопрос некоторые русские марксисты.
Они напротив склонны предполагать, что социалистическое общество представит весьма благоприятную почву специально для трагедий.
В своей высшей степени интересной утопии "Красная Звезда" А. А. Богданов заставляет жителя Марса Энно знакомит сына земной планеты Летти с искусством марсиан и оказывается, что у последних в большом ходу не только "описания природы", а также "трагедии". На удивленный вопрос Летти, откуда же марсиане, жизнь которых протекает в общем так мирно и счастливо, берут сюжеты для трагических зрелищ, т. е. таких зрелищ, которые изображают безвыходное положение человечества или индивидуума, Энно замечает, что у них, правда, "царствует мир между людьми", но "нет и не может быть мира с стихийностью природы". "Опасность истощения природных сил -- повествует Энно -- не раз уже вставала перед нами то в одной, то в другой области труда". Летти это заявление не удовлетворяет. Он резонно указывает на то, что в социалистическом обществе даже в момент величайшей опасности "гигантские усилия напряженной борьбы так равномерно распределяются между бесчисленными личностями", что очевидно "трагедия целого" не может нарушить "спокойного счастья" отдельного индивидуума. Выбитый из своей позиции возражениями Летти, Энно вдруг неожиданно выдвигает совершенно новый аргумент в пользу существования трагедии даже в социалистическом строе. "Спокойное счастье?! -- пожимает он плечами. -- Разве не возникает глубоких противоречий жизни из самой ограниченности отдельного существа по сравнению с целым, из самого бессилия вполне слиться с этим целым, вполне растворить в нем свое сознание и охватить его своим сознанием". Вполне понятно, что современный интеллигент, дитя атомистического общества, индивидуалист по самому своему социальному положению, легко может стать жертвой сознания "бессилия" раствориться в "целом", когда он идейно переходит наточку зрения коллективизма. Предполагать же возможность такой драмы в душе будущего человека, который с малых лет будет расти в атмосфере коллективного труда и коллективной жизни, не значит ли это считать вечным психический строй современного интеллигента -- социалиста?
Еще решительнее А. А. Богданова настаивает на расцвете трагического искусства в социалистическом обществе А. В. Луначарский в своей статье, помещенной в театральном сборнике, изданном Шиповником. По его мнению в будущем повысится в "сильнейшей степени" сознание "зависимости человека от холодных и черных глубин мирового пространства, таящих свои убийственные сюрпризы" и "острее", чем теперь, будут ощущаться "всевозможные проявления ограниченности нашего духа", живее, чем теперь будет чувствоваться его "плен". Оба эти чувства -- чувство беспомощности и ограниченности человека среди грозной стихии -- и лягут в основу "свободного религиозного культа будущего", под влиянием которого "храмы превратятся в театры, а театры в храмы". Из этого все обостряющегося и разрастающегося сознанья "жизненной трагедии" будут в социалистическом обществе черпать "одинаково мыслящие сограждане и сохудожиики" материал для трагических зрелищ, "долженствующих поднять душу до религиозного экстаза бурного или же философски-спокойного" [О возрастающем сознании "жизненной трагедии" писал в свое время очень красноречиво идеалист г. Бердяев, имевшей однако в виду буржуазное общество и буржуазную психику, в статье о Метерлинке, помещенной в сборнике "Литературное Дело"].
В этом смешении религии и трагедии, в этом превращении театра в храм нет ничего странного, если в основу трагического чувства класть сознание зависимости человека от "убийственных сюрпризов" стихии, потому это же самое сознание лежит и в основе чувства религиозного.
Но в самом ли деле чувство зависимости от "холодных и черных глубин мирового пространства" в будущем повысится в "сильнейшей степени"?
Все позволяет, напротив, думать, что по мере того, как человечество переходит все к более высоким формам хозяйственной деятельности, по мере того, как развивается машинная техника, по мере того, как, выражаясь словами Рих. Вагнера, природа превращается из госпожи в служанку, чувство беспомощности и неустойчивости все более уступает место чувству уверенности и безопасности.