Теперь я скажу вам о моей неожиданной мысли.
Я вспомнил театральные нравы. Правда, уже отживающие нравы.
И, как видите, я не ошибся. Этот мальчик начал опыт любви с любви педераста.
Одно мгновение, меньшее, чем мгновение молнии, осветило мне то, что называется душой и телом человека. Брезгливость, темная, почти инстинктивная, смешалась во мне с жалостью.
Я назвал юноше болезнь.
Он вздрогнул, издав какой-то странный звук, внезапно сорвавшийся. И замер на месте.
Я говорил долго. Это была лекция, смысл которой заключался в том, что ничего ужасного тут нет, что это болезнь, от которой надо лечиться. Это случается и с другими, и все вылечиваются. Надо только выполнять все указания врача, и тогда болезнь будет побеждена.
Юноша стоял, опустив голову и потупив взор. Я не знал, о чем он думал, но он, несомненно, думал не о том, что я ему внушал.
Он что-то прошептал.
— Ну, получайте первый укол, — деловито сказал я, обжигая на спиртовке иглу.