На середине курса лечения больной однажды не явился. Я не придал этому значения.
Прошло несколько дней.
Вечером, когда я уже кончил работу, пришла женщина в черном. Я узнал бывшую балерину.
В соседней комнате шаркала ногами и щеткой санитарка. Она хлопала форточкой, очищая прокуренный и промозглый воздух ожидальни. Звуки уборки доносились из-за двери тускло и стонуще, как будто жалуясь. Осенний вечер скучно смотрел в окно.
Я помню этот час сумерек. И эта женщина в трауре еще очень долго потом не уходила из памяти.
Маленький артист был в могиле. Он повесился.
Он оказался слитком впечатлительным. Сестра передала мне его письмо с несколькими словами благодарности.
«Вы были так добры ко мне»… И он почти извинялся, что умирает.
Мне больно и грустно всегда, когда я вспоминаю этот эпизод. Что-то бередит и беспокоит мою мысль. И мне часто кажется, что тяжесть этой смерти, какая-то часть ее, лежит и на моей совести. Все ли я сделал, чтобы остановить на пороге могилы эту поскользнувшуюся молодость? Сумел ли я достаточно ясно сказать ему, что вся его жизнь ведь впереди, и что неудачное начало, быть может, нисколько, или очень мало испортит ее расцвет и радости?
И что-то смутное, тревожащее иногда бродит во мне, как не развеянный призрак забытого искупления.