Доселе видели мы Героя нашего в сфере публичной его деятельности; теперь обратим взгляд наш на его кабинет и на образ домашней его жизни. Князь Александр Васильевич жил только для славы своего Отечества, а потому никогда не заботился о домашних своих делах, Он поручил управление оными своим родственникам; не знал, сколько от деревень своих имел и доходу. Никогда не читал и не принимал он счетов. В рассуждении цены на все вещи, притворялся он, будто живет еще в веке Императрицы Елизаветы. Так, например, назначал он для ежедневного простого стола 1 рубль 60 копеек, а на пышный 3 рубли. Если он сбирался дать бал, что он называл банкетом; то он всегда говаривал: "ну, так и быть, убьем хоть сотню рублей", а между темь 6анкеты его становились в 3000 рублей и более. Но он всегда притворялся, будто сего не примечает. Стол его обыкновенно состоял из четырех блюд, и довольно невкусных; но он утомясь от трудов кушивал с аппетитом и любил хвалить каждое блюдо, отдавая справедливость повару своему в такой мере, якобы его Мишка первый повар в Европе. Наблюдая посты по всей строгости, обеды его в те дни были весьма накладны для желудков иностранных; и старик, Австрийский Генерал Мелас, спешил всегда после такого стола для принятия лекарства. Несмотря на умеренный его стол, каждый вечер призывал он своего повара и назначал блюда, давая каждому, Бог весть, какие названия; то похлебкою Персидскою, то Турецкою, то Ассирийскою называл он обыкновенный суп, и тогда определяемо было, какому быть столу на другой день, пышному или обыкновенному. Пышным назывался только потому, что штоф водки ставился на особенный столик, а за обыкновенным ставилась водка на том же обеденном столе. Впрочем повара нельзя винить: ибо он имел не более четырех кастрюль; а все ножи, вилки и ложки занимали у соседей. Невзирая, что стол накрывался только на двенадцать кувертов, да и занимал он всегда не великую, простую квартиру, в которой не можно было помещать более, имел он обыкновение приглашать всякого встречного. Разумеется, что оставались только нужные люди. И тогда показывал он свое неудовольствие, повторяя, что через хлеб-соль люди знакомятся, и брал всегда кого-нибудь в подозрение, якобы от него удаляют знакомых, что называл своим языком ускромейкою.

Образ жизни его был различен во дни отдохновения и во дни сражения.

В день, когда не было сражения, вставал он в армии в два или три часа утра с постели своей, которая состояла из сена, покрытого иногда епанчею, а иногда простынею. Помолясь Богу, начинал он окачиваться холодною водою, петь петухом, прыгать, бегать. После того писывал он не более и не менее семи строчек по-турецки, но всегда сожигал сии бумаги. Я только однажды вытащил из пламени малый отрывок такой бумаги, и удостоверился, что он действительно был писан по-турецки. После сего призывал он к себе своих подчиненных, диктовал приказания и делал все нужные распоряжения. К семи часам собирались к нему представляться, и тогда выбегал он в столовую. Став в средине оной, повертывался он на одной ноге и, обозрев всех пришедших, спешил к Образу, читал в слух молитву, а один из близь стоявших должен был оканчивать: Слава Отцу и Сыну и Святому Духу. При слове аминь, которое должны были повторять все, говаривал он обыкновенно: "Кто аминь не сказал, тому нет водки". Все его уверяли, что сказали. Случалось, что он к Образу подводил какого-нибудь Италиянца, Немца или Француза, и заставлял его читать в слух на природном языке Отче наш, и тут имел он обыкновение повторять то же, а конец был по-российски, слава Отцу и прочее. По окончании сего обращался он к каждому предоставлявшемуся, и узнав, как его зовут по батюшке, обнимал с обыкновенною своею сердечностью и приглашал к столу. Это иногда затрудняло представлявшего в рассуждении иностранцев, которым он в необходимости был давать наименования по своему произволу, как-то: Франц Карлович, Карл Карлович, Адам Адамович, и тогда уже сей слыл под сим именем: ибо память имел он необыкновенную. Поговоря с некоторыми спрашивал он водки, которую пивал из стаканчика; но ему не давали, покуда он не переговорит со всеми. Наконец, подбежав он к штофу, прашивал у камердинера своего Прошки, чтобы он ему еще побольше подлил, на что тот не всегда соглашался. Выпив с особливою как будто жадностью водку, пресекал он всякий разговор о службе. Обыкновенно в 8 часов садился он за стол, и тогда уже предавался он всей своей оригинальности. Сей порядок нарушался, когда у него обедали Англичане; тогда садились за стол в девять часов: ибо в Англии, говаривал он, обедают поздно. Садясь за стол, объявлял он иногда чтобы все садились по чинам. Возле его сидел всегда один Адъютант, который разливал щи или похлебку, разрезывал жареное. Сей имел право отнимать у него тарелку, если заметит, что он много ел, и на вопрос; по чьему приказанию? Ответствовал он, по приказанию фельдмаршала Суворова. Тогда говаривал он: "нечего делагь, должно его слушаться!" Сие право присваивал себе нередко и Прошка. За обедом разговаривал он большею частью один, и иногда, всем гостям должно было весьма остерегаться, чтоб не проговориться и не сказать: не знаю, не могу доложить. Сии и подобные слова нарушали в одно мгновение всю приятность беседы. Он такого приказывал даже иногда выкуривать, несмотря ни на какое лицо. -- Австрийский Генерал Край, которого он отлично почитал и любил, подверг себя величайшему его гневу за столом за то, что на вопрос, сколько Австрийских 6аталилионов пришло, ответствовал, не назначив числа: многие. -- Боже мой! кричал он, и Герой мой Край немогузнайка, двуличка, экивок, Нихтбеттимтзагер (По переводу Суворова Немецкая немогузнайка) и едва через час успокоился. Также часто давал он на замечание, что подчиненные созданы говорить с ним ответами, а не вопросами. Уважение, которое он к себе вдыхал, заставляло всех исполнять все сии хотения в точности. Так иногда престарелый Генерал Мелас слушал по два часа со вниманием разговор его о Московских харчевнях, о блинах, и, не понимая сих слов, пошел и трепетал, чтобы не проговориться. Также не любил он хвастунов или так называемых выскочек. -- Один из Петербурга приехавший молодой человек, служивший при Екатерине II пажом, беспрестанно за столом говорил о милостях к нему Императрицы и как часто он имел счастие с Нею разговаривать. Суворов тотчас остановил его, приказал записать следующее : "Князь Потемкин говорит с Государынею завсегда, Суворов иногда, а такой-то никогда". Таким образом остановил он одного Генерала, который повторял ему беспрестанно о своей к нему дружбе. Он велел записать своему Адъютанту сии слова: " Служба -- дружба -- две параллельные линии, которые вместе не сходятся". -- Питье его за столом обыкновенно было стаканы вина Кипрского и стакан Английского пива или другого, за неимением сего. Он имел привычку сидеть за столом очень долго, иногда до четырех часов, и сие называл он единою своею роскошью. Признаться должно, что для гостей было сие весьма тягостно: ибо горница его была всегда чрезвычайно натоплена. И сей человек, который не боялся стужи и никакой погоды, любил весьма натопленные горницы! Иногда он за столом засыпал, и тогда Прошка его толкал, и советовал лечь спать. Не всегда он на сие соглашался. Часто случалось, что он вдруг вскроет глаза, и начнет продолжать недоконченный свой разговор или вмешается в чужой, дабы показать, что он не спал. Всегда были, разговоры его отрывистые; но если начнет рассказывать что-либо продолжительное и остроумное; то после извинялся, что был в горячке. Всякого, в первый раз обедающего у него, приводил он в изумление, как человек, толь подвигами знаменитый, мог рассказывать небылицы, ни с чем не сообразные. Вдруг скажет он сентенцию какого-либо мудреца древности. Вдруг сделает вопрос странный, на который получает ответ столь же странный, и между тем никогда он не смеялся. Казалось, как 6удто бы в сем беспорядке все было в порядке. Обед оканчивался тем, что хозяин вдруг из-за стола встанет и стремглав бросится на сено, которое в другой горнице для него изготовляемо было. Самый лучший его сон был после обеда: он просыпал иногда четыре и пять часов. В шестом часу после обеда, созывал он всех ему нужных чиновников. Тогда приходил и я со всеми бумагами. Через несколько времени все выходили; и я имел счастие докладывать по всем своим делам, удивлялся глубокомысленным его рассуждениям и дальновидным предположениям. -- Здесь видел я совсем другого человека; все, странности были оставляемы. Он даже был однажды недоволен, что я нечаянно пошутил. Нет, это matiere de table, всех бы ты уморил. По окончании докладов, дав на все бумаги нужные разрешения, заставлял он читать в слух газеты, журналы, или какие либо книги о воинском искусстве, и делал весьма любопытные примечания, которые будут в Истории моей помещены на своем месте. Большая часть оных на французском языке с тем намерением, чтобы и союзные чиновники знали образ его мыслей. По окончании чтения обыкновенно, в десять часов вечера, выпивал он иногда рюмку Кипрского вина и, помолясь, благословлял нас всех и отпускал по домам. И так оканчивался день обыкновенный. --

Но во дни сражения порядок сей не мог уже быть сохраняем. Он обыкновенно накануне, отпуская всех, приказывал являться в полночь, дабы с первых петухов, что он называл пастушьим басом, быть при нем. Помолясь Богу и благословив всех, кратко, но сильно напоминал всем обязанности к Богу, к Государю и к Отечеству. Потом, садясь на лошадь, кричал: " На кони, на кони! Кто со мной не поедет, того волки съедят". Признаюсь, что однажды быв с ним в огне, отважился я ему открыться в своей трусости, -- "Не бойся ничего, держись меня, я сам трус, был его ответ"; и поскакал со мною вперед. Но, благодарение Всевышнему! всюду была победа; всюду был слышен глас Суворова: "Ура! Велик России Бог!" Он приказывал отводить себе квартиру не более трех или четырех горниц. Все блестящие предметы роскоши, диваны, люстры, а наипаче зеркала, в которые он не смотрелся, по его признанию, уже более сорока лет, выносили из горниц. Весь караул его состоял из одного Козака. Чан воды для окачивания и сено для постели, составляли всю его мебель. Так умерен был он и в своем экипаже: один старый дормез и одна козацкая лошадь составляли оный. Куртка и каска, были его ежедневною одеждою; также тщательно сберегалась престарая шинель родителя его, которую он всегда называл родительскою. Но в торжественные дни охотно наряжался он в мундир, и во все ордена и бриллианты. Вообще любил он украшения, но любил их приобретать мечом. В Италии с удовольствием надевал он фельдмаршальский Австрийский мундир с шитьем по швам, он имел Российский Лейб-Гвардии Преображенского полку и еще синий великолепный с золотым шитьем Генералиссимуса Сардинского; на мундирах были нашиты четыре звезды: Андрея Первозванного, Св. Георгия 1го класса, возле оного Марии-Терезии и Св. Владимира 1й степени. По кафтану лента Св. Андрея; в петлице портрет И мператора Павла I. Ленты сих трех Орденов надевал он на камзол, и всегда при возложении целовал каждый крест. На шею возлагал он два или три креста по выбору из многих других. Для любопытства читателя представлю я здесь реестр всем знакам отличия, приобретенным кровию на поле сражений.

1. Орден Св. Андрея Первозванного.

2. Св, Великомученика и победоносца Георгия 1го класса.

3. Св. Равноапостольного Князя Владимира 1й степени.

4. Св. Александра Невского

5. Св. Анны.

6. Иоанна Иерусалимского большого креста.