7. Не должно быть зависти, контр-маршам, демонстрациям, -- игра юно-военных.
8. С высоты пунктов должно опрокинуть неприятеля в его центре, гнать не давая ему времени опомниться, дабы его истребить, и потом выгнать остаток из Швейцарии, дабы ее совершенно освободить; еще оставшихся можно будет измучить в короткое время легко.
9. Это дело одного месяца. Должно только беречься адской пропасти -- методики".
Такой орлиный полет видим мы во всех его предприятиях. Сличим походы Евгения и Марлборука с походами Суворова, и мы узрим разительное различие. Как медленно двигались там войска! Какая здесь быстрота! Как скоро вращается здесь колесо судеб! Беседуя о Польской войне, сказал он мне следующее: "Миролюбивые фельдмаршалы занялись на первую Польскую компанию устроением магазинов. План их был воевать с в ооруженною нациею три года. Какое кровопролитие! Кто отвечает за будущее? Я пришел -- и победил. Одним ударом доставил я мир и спас величайшее пролитие крови".
Кажется, будто бы сочинитель книги de l'Interet de la monarchie Prussienne, напечатанной в 1796 году в феврале, подслушал сей разговор: за три года пред сим описал он сей способ, только Суворову свойственный, к одержанию победы над неприятелем, к величайшему спасению рода человеческого. Вот как он изъясняется на странице 103. "Потомство будет говорить с изумлением о фельдмаршале, Графе Суворове, о его скорой, неудержимой, решительной привычке нападать беспрестанно на неприятеля, о его хладнокровии среди кровопролитного боя, о его человеколюбии во время победы, а более всего о взятии Измаила, которым исторгнул он мир у Турок, и Варшавы, где так скоро и счастливо положил конец войне Польской. Сей способ не осаждать, а похищать города и насиловать везде победу, по-видимому стоит много крови, но в самом деле ее сберегает, ускоряя мир и не допуская до многих убийственных и бесполезных сражений. Если бы подобным образом учинена была атака на Монбеж, Камбре, Сент-Кентен и н аполе Дегиз; если бы на месте пожертвовали 10000 человек, чтоб пройти вперед, напасть на неприятеля с другой стороны Соммы, вступить в Пикардию и пробраться до самого Парижа, вместо того чтобы, придерживаясь холодной методы, идти на Рейн и заставить потерять союзников 80000 человек войска, то давно 6ы уже не было революции французской, человечество сберегло бы миллион людей, политика миллионы денег, а Европа была бы теперь столько спокойна, сколько она теперь далека может быть от того навсегда. Знаменитый Суворов! Пусть История, благословляя имя твое в веках грядущих, научит по крайней мере всех Полководцев, подражая тебе уменьшать бедствия войны, если уже невозможно научить людей, увековечить мир!
Я читал покойному Князю сие место из помянутого сочинения, которое прислано было к нему от Посла нашего, Графа Воронцова, из Лондона, и он отдавал справедливость Автору, который так удачно вникнул в идеи; я прибавил -- в идеи в еликого и единственного.
Так, поистине, он был единствен. Тщетно старался 6ы я, по образу Плутарха, сравнивать его с Кесарем, или с другим каким-либо Героем Греческой или Римской древности. Конечно, в отношении к дарам природы, Гению принадлежащим, и к нравственным качествам, образующим великую душу, можно найти некоторое сходство; но какое разноцветие увидим мы в кругу деятельности обоих великих мужей, на сценах общественной, военной и политической их жизни, во всей совокупности местного и национального положения их обстоятельств. Кесарь не был бы Кесарем посреди Российкого воинства; Суворов не был бы также Суворовым, в Капитолии. Каждому принадлежит свой век; а природа не щедра в произведении великих мужей.
Суворов был Россиянин! Какое сравнение может быть между Россиею, и древним Римом: сей возникал только веками; сия же в одно осмоенадесять столетие. Начало оной ознаменовано было чудесным Петром первым, творцом своего народа. Его Гений парил над Россиею. По оному начертывала свой предположения Екатерина II и, поборствуя Великому, соделалась сама Великою. Павел I посылает Суворова на низвержение угрожавшей всей вселенной Гидры и конец протекшего для России знаменитейшего столетия, запечатлевается навеки немерцающею славою. Суворов, говорит один знаменитый писатель, сей Бог войны открывает воинству своему таинства науки, которым изучился он у самого Марса; с кем же после сего сравнить его? Характер великого человека, подобно изящнейшей в древности картине Зевкиды, может только составиться из множества подражаний; а наблюдателю столько же трудно найти в Истории и единый сходный образец, сколько Ираклийскому живописцу во всей природе образец для начертания идеала красоты, которую он хотел представить. Таков наш неизрбразимый и несравненный Герой!
Возвращаясь от врат гроба, при всем своем изнеможении, спешил сей верный подданный своих Государей в Столицу, дабы пасть к подножию Августейшего Престола, озарившего его и войско столь многими наградами и щедротами, Но едва въезжает в Столицу Велизарий, как умирает на моих руках с твердостью Христианина, с страдальческим венцом! -- Здесь упадает перо мое. Непостижимый Промысел! -- Твоей-то воле так угодно было. Я недоумеваю, по благоговею. --
Достойные сподвижники Героя! К вам обращаюсь, вас вызываю я теперь на Италийские поля и на Альпийские горы, на которых пожинали вы, под мудрым предводительством сего нашего отца, лавры бессмертия. Вы краше пера моего можете повествовать вашим семействам, вашим друзьям, как в четыре месяца прошли, пролетели вы всю Италию, в виду страшного неприятеля переплывали реки, преодолевали опасности, противупостановленные вам природою, как будто бы для того, чтоб показать вселенной, что ничто не останавливает Россиянина. Вам посвящаю я сию Историю; ваше одобрение будет для меня бесценною наградою.