— А вы послушайте… вы дослушайте, детка, меня до конца… Я вам ведь от сердца… Человек я уже немолодой, мне — 40 (ему было 46), я — не мальчик, и потому, как я полюбил вас, я давно это собирался…
— Да вы же женаты, Пал Палыч?..
— А и нет, вот я и не женат, ошиблись вы, вовсе я и не женат…
— Как не женаты, да тут все у нас говорят, что 15 лет…
— Не-не-не… Нет, детка. Вы ничего в этом деле не знаете, — это так просто… Можно сказать, что и вовсе даже нет ничего… Есть одна, но это вовсе чужая женщина, а с вами я по-настоящему думал, с полным моим счастьем — вот как… И про счастье вы уже не беспокойтесь, я знаю откуда его достать…
— Жалованье мое, как знаете, 25 червончиков составляют. Да другие есть. И, кроме того, все есть. И лошадка есть, — хватит вам и покататься, и себя показать… А уж я-то, я-то, как любить да холить, беречь вас стану, мою голубушку, уж я-то!.. Полноте, не ездите вы к этому своему, — ну его там… Оставайтесь-ка, да подумайте… И родителям вашим бедным за моей спиной хорошо будет… Это тоже опять-же статья…
Луша слушала слова его испуганная, растерянная, не знала как на них отозваться, что ему сказать в ответ. И сразу пропал далекий образ Петруши,
— она ведь его не любила, а здесь такая сразу близкая складывалась и хорошая жизнь… Нет-нет, не надо, — гнала она искушенья, а между тем чувствовала, что уж милей стал ей после этих слов Павел Павлыч и нет ничего оскорбительного в словах его, даже наоборот… Она не дала ему никакого ответа ни в этот день, ни в следующий; о разговоре своем с Грошевым никому не сказала, а все думала, думала… Грошев теперь целые дни, после занятий, проводил с Лушей: провожал ее на лошади почти до самого дому, вечером шли в театр, гуляли…
И все эти ласковые, ласковые речи.
Увязанные корзинки стояли в углах, Арина Сергеевна уж не один раз спрашивала.