-- Никаких особых дел и нет,-- ответил он, подумав.-- Наши дела те самые, что с утра до ночи малыми заботками тревожат горца. Были такие поселки, где ставили на собраньях большущие вопросы,-- и на те собранья никто не приходил. А те, что были там,-- спали. Большие вопросы надо, видно, по-большому и рассказывать. В нашем селенье мы -- по-другому. Всего на поселке нас семь человек. А народу находит двести, а то и больше. Отчего? Да все потому, что говорим про такое, что каждому близко и знакомо: как ходить за скотом, как за кукурузой, говорим про табак, насчет посеву, роста и сборов, говорим про хлеб, про домашнее хозяйство,-- на эти речи ползет народ, как муравей на мед. А тут, промеж этих речей, говорим про совхозы, про ученье, о кооперации -- что к слову выйдет. И за то нас горцы приходят слушать...
Или вот был случай: засорилась травами, забилась западью разной рядом с поселком река -- малая речка. И никак не поймут, отчего так народ на болезни стал падок, отчего так много на поселок стало комарья-мошкары лететь. Обошли мы, ребята, речку, оглядели, объяснили, что надо очистить русло, вытащить что там набилось, и пропадет комарье. Долго не верили, слушать не хотели, мы сами тогда в работу пошли, семь человек. И глядь, тишком -- один подступил, другой подступил, пособлять стали: очистили начисто ловко речку. И увидели все, что правда наша была. С той поры -- что ни день -- в комсомол за советом идут, даже хворать зачнут -- и то к нам.
Когда по горам ливни идут -- сами знаете, какая беда: уносит скот, размывает поля, пропадают табачные плантации, посевы кукурузы -- все погубит, что встретит вода на пути. В одну из таких-то бед попала горка-вдова с троими ребятами: у нее дотла погибло за ночь хозяйство, все унесли волны; несчастная женщина за ночь стала нищая, потеряла с горя разум -- стоял впереди страшный голодный год. Тогда взялись за дело комсомольцы: на сходе выпросили ей какую-то чуточную помощь на первый раз, а дальше, как время пришло,-- посеяли ей кукурузу. И, можете поверить, сами горцы плакали, когда видели нашу работу...
Вот это и есть главные наши дела,-- закончил Айба.-- Они небольшие, дела эти, а нужные: через них мы того добились, что горцы в комсомол да в ячейку за советом ныне идут...
И мы чувствовали все, что Айба говорит про настоящее дело, что только этой дорогой можно там, в горах,-- да, пожалуй, и везде -- проложить путь от партии, от комсомола -- в темную толщу.
Влево скользнула дорога: а это что ж, куда?
-- Это на Гагры пошла... Там же и на Красную Поляну... видишь, туда, к вершинам вьется...
Наша дорога прямо: осталось всего тут две версты. Скоро въезжаем в праздничный, шумный Адлер. По улицам пыль замирает сизыми тучами. По улицам песни и пьяненький гвалт: по случаю праздника весь городок под градусом. Улиц, собственно, тут немного, а вся гулянка сбилась на главной, на одной -- той, что идет от базара к морю. Море, что магнит: сколько б ни шатался, ни шумел гуляка -- все равно попадет на море, а раз на море попал -- штаны долой, купаться. И выходит так, что весь город целый день купается посменно: к морю не разрывается ни на минуту плясовая, пьяненькая вереница. Прошлись и мы, огляделись: со стен комсомольский клуб извещал о собранье; упоминалась какая-то труппа, какая-то пьеса...
Обнявшись, грудно-крикливые и веселые, кучками, толклись на площади. Женщин мало, почти вовсе нет: одиночки только у лавчонок, у кооператива, у домиков. Зашли в столовку, в другую -- все подчистую поели гуляки, нет для нас ничего. Выпучив живот под черной масленой рубашкой, пьяный буфетчик скалил зубы, кричал:
-- Мяса весь съел... Хлеба весь съел -- хошь вина? Вина можно многа пить, вина еси...