"У каждого свое",-- говорит автор. И он показывает это "свое", почти необычное в такой обстановке:
"-- Та, Степане, проснись же, сын гуляе,-- говорит одна молодка.-- Який же ты неповоротливый. От я тоби сына кладу. Таскай его, сынку, за нос та за губу,-- от так, от так... Батько твий не нагуляв ще бороды соби и усив, так ты его за губу, за губу таскай!
А в темноте сначала заспанный, а потом такой же радостно улыбающийся голос:
-- Ну, ложись, ложись, сынку, до мене, нечего тоби с бабой возиться, будем мужиковаты. Зараз на войну пидемо, а там работать с тобой у паре будемо, землю годуваты... Э-э, та що ж ты пид меня моря пущаешь...
А мать смеется неизъяснимо радостным звенящим смехом" (26).
Или вот, по шоссе от Новороссийска уходят войска -- они не в силах захватить с собою всех:
"Громадного роста солдат с нахмуренным лицом и одной ногой, сосредоточенно глядя перед собой, далеко закидывает вперед костыли, потом сильное тело, без отдыху широко отмеривая шоссе, и приговаривает:
-- Мать вашу так и так... так вас, разъедак...
А обоз уходит и уходит. Последние колеса уже далеко поднимают пыль, и слабо доносится постукивание железных осей. Город, бухта -- позади. Только пустынное шоссе, а по нем, далеко растянувшись, медленно двигаются за скрывшимся обозом восковые мертвецы. Мало-помалу бессильно останавливаются, садятся и ложатся по обочине. И все одинаково тянутся померкшими глазами в ту сторону, где скрылась последняя повозка. Тихо садится тронутая закатом пыль.
А высокий безногий солдат все так же перекидывает костылями сильное тело по безлюдному шоссе и бормочет: