"Смутно белеющими пятнами проступают неугадываемые хаты. На улице черно наворочено, присмотришься--повозки; густо несутся храп и заливисто-сонное дыхание и из-под повозок и с повозок -- везде навалены люди. Высоко чернеет посреди улицы тополь -- не тополь, и не колокольня, присмотришься ---оглобля поднята. Мерно и звучно жуют лошади, вздыхают коровы" (22).
Попробуйте здесь поставить какое-нибудь другое слово вместо "неугадываемых хат", и вы почувствуете, как тотчас ослабеет напряженная сила восприятия. Или такое выражение: "на улице черно наворочено", здесь чувствуется и хаотический беспорядок, и массивность, и ночная обманчивость форм.
"Солдат, щекотно влезая жесткими усами в ухо, хриповато шепчет:
-- Коновязь,-- и из-под усов густо расплывается винный дух" (22).
"Море -- нечеловечески огромный зверь с ласково-мудрыми морщинками -- притихло и ласково лижет живой берег, живые желтеющие тела в ярком движении сквозь взрывы брызг, крики, гоготанье..." (82).
Кто был у моря, тот явственно почувствует, как этот огромный зверь "ласково лижет живой берег".
Вот описание грузинского офицера, очень много болтающего о "свободе", о "культуре", искренне убежденного, что "большевики -- враги человечества, враги мировой культуры" (95). Он приготовился со своими войсками "достойно" встретить таманцев и прикончить их здесь, на горном перевале.
"Грузинский офицер с молодыми усами, в тонко перетянутой красной черкеске, в золотых погонах, с черными миндалевидными глазами, от которых (он это знал) захлебывались женщины, похаживал по площадке массива, изредка взглядывал. Окопы, брустверы, пулеметные гнезда" (94).
Больше ничего о нем можно и не говорить.
Этот образ, схваченный немногими штрихами, гораздо ярче рисует грузинского, меньшевистски настроенного офицера, чем детальная характеристика.