— Надолго, дядюшка, навсегда…
— А как же барин-то?.. Когда приедет, где же он остановится?
— А где хочет: хочет — в номере, а не хочет, — пусть квартирку себе где-нибудь подыскивает…
— Так, ведь, дом-то у него собственный…
— Э, дядя, какой тут собственный. Теперь нет у них собственных домов, все наше… Один дом возьмем под больницу, другой под родильный дом, третий под приют, — так понемногу все и разберем… А ты говоришь: собственный… Был собственный, а теперь чужой…
Дядя ничего не понял. Развел руками и ушел, в недоумении.
Распорядились мы оставить на месте столы, стулья, кровати, шкафы и прочую мебель. Вообще распоряжались, как у себя дома. Экономка ходила сзади и приговаривала:
— Хорошо, оставим… Хорошо, оставим… Теперь нам заниматься удобно. Жаловаться нельзя. Работа в нашей группе замерла окончательно. Товарища
Сидорова «протолкнули» в Исполнительный комитет Совета, и торговать литературой и газетами совершенно некому. Комитет целый день закрыт. Сидорова в Исполнительный комитет отпустили без сожаления: человек больной, жить не на что, а там все-таки 300 руб. Впрочем, может быть, я преуменьшаю нашу работу. Два раза в неделю все-таки собираемся, и я провожу с товарищами беседы по политической экономии. Беседуем и по вопросам текущего момента. Горе в том, что говорить приходится мне одному: они только слушают, — плохие максималисты.
Устроил я недавно две лекции о Трудовой Республике: одна у Н. Горелина, другая у Куваева. Завтра, 4-го. с почтово-телеграфными служащими, а 6-го с железнодорожниками.