Идет районный съезд Советов.
Мне на нем приходится присутствовать очень мало, ибо занят другой работой. Это с одной стороны, а с другой — лень какая-то одолела, апатия, усталость. Не хочется ничего делать, приниматься за что-нибудь большое. Готовлюсь к лекциям:
1) Торжество максимализма,
2) Парижская коммуна и Советы.
Но интенсивно в этой области не работаю. Рабочие волнуются с голоду, а тут еще подоспел декрет об отделении церкви… Попы агитируют массу в свою пользу и, надо сказать, весьма успешно. Днем пришлось уговаривать Гарелинских рабочих, а теперь, вот, экстренно уезжаю в Тейково, — там волнение, рабочие вышли, попы ведут свою черную работу. Положение становится грозным. Религию затрагивать надо очень осторожно.
30 января 1918 г.
В Тейково мы приехали глубокой ночью, был уже первый час. Я думал, что все кончено — не застали, мол, и баста. Оказалось, что народ ждал поезда. Когда подходили к театру, — в раскрытые форточки валил пар и было ясно, что народу много. Театр был набит до крайности. «Приехал, приехали» — загудело по партеру и ярусам. Увидели Короткова — обрадовались. Некоторые, по-видимому, узнали и меня. Короткое является здесь стержнем, на котором вертится вся политическая жизнь района. Его любят, ему верят.
Обстоятельства дела несложны.
Продовольственники перепились. Возник пожар где-то на чердаке, в воскресенье, в неприсутственный день. У рабочих явилось подозрение, что продовольственники пытаются в огне спалить свои грехи. Пожар остановили, книги спасли, пьяных посадили под арест. Начался обыск. Нашли одиннадцать пудов муки у мельника и мешок в самой управе. Не дремали и жандармы в рясах: они успешно распространяли самую гнусную клевету на советскую власть.
Настроение было грозное.