Завтра, на первом нашем собрании, изберем комитет и президиум.
Мы не имеем средств. Придется изощряться.
Работать будет трудно, потому что нет под руками культурных сил. Мои товарищи решительные и смелые люди, но в смысле познаний сильно хромают. Придется провести с ними ряд бесед, объяснять политическую азбуку и программу максималистов.
Максимализм ими воспринимается лишь как форма активного действия, как интернациональная линия поведения.
Программная разница не занимает их. Несмотря на это, я все-таки принимаю тяжелое бремя руководства новой группой, потому что верю в успех нашей работы, в возможность планомерного политического развития товарищей.
Мы порвали — и стало легко.
Эти чудаки, Майоров и Салов («вожди» оборонцев), дело понимают таким образом: тов. Фурманов работает в Исполнительном комитете С.Р.Д. — следовательно он большевик.
Он, мол, сознательно дезорганизует партию эсеров и совершает тем самым нечестный политический поступок. Мысль дикая, несуразная. По недостатку времени ответить на эти измышления — да и на многие иные дикости — я не мог.
Теперь спешно и много придется читать; надо завязывать теснейшую связь с Кронштадтско-петербургской организацией; надо вести просветительную работу внутри группы и агитационно-пропагандистскую во вне.
Работы масса. А в Совете и того больше. И как только я справлюсь со всем этим, не знаю.