Надолго останется в памяти этот проклятый день.
Измученные голодом, получив за месяц по 10–11 ф. ржаной муки, рабочие задрожали перед возможностью голодной смерти в самом ее настоящем, действительном виде.
Муки нет ни пылинки. Надежды на получение также нет. Возбужденные, плачущие приходили в Совет голодные женщины и просили как-нибудь помочь голодным ребятишкам, оставленным дома. Мы, разумеется, помочь ничем не могли. Тяжело и страшно было смотреть и слушать вереницу голодных рабочих, пришедших в самую тяжелую минуту к Совету, прибегнувших к нам, как к последнему своему оплоту, своей последней надежде.
В 12 час. в управе было назначено совместное заседание Совета городской, продовольственной и мануфактурной управ, фабричных комитетов и социалистических партий.
Когда мы пришли туда во втором часу, задержавшись в Совете, — народу собралось человек до сорока. Стоял невообразимый шум: кто-то кричал, кто-то требовал, кто-то упрашивал.
— Заседает! Кто заседает, зачем? Кто их просил без нас заседать?.. Вызвать сюда!
Это вызывали президиум частного заседания управ, вызывали силой, совершенно игнорируя то обстоятельство, что эти члены президиума, только на-днях выбранные ими же, — сами рабочие и всем известные заслуженные работники.
Скоро президиум вышел из комнаты и направился в зал, где все еще продолжали беспорядочно кричать и требовать.
Киселев попытался, было, призвать к спокойствию, хотел что-то; объяснить, но говорить ему не дали.
Киселев, Степанов, Любимов смущенно вынуждены были ретироваться в сторону.