— Но кто же, все-таки, возьмется из нас за это большое, серьезное дело? Ведь ни один из нас не понимает ничего в юридических науках. Ведь дело требует все-таки некоторых специальных знаний, а кто из нас знает что-нибудь? И становится горько, безнадежно горько.
Есть у нас один разъединственный юрист, да и тот завален работой в областном союзе текстилей. Перегруженности работой мы не признаем и потому живо приволокли его на свое заседание:
— Хоть разорвись, а работай и с нами.
У текстилей в союзе одного заездили до психиатрической лечебницы. Вообще, человеку чуткому и нервному в этой работе долго не работать. Да это и не работа, а сплошное горение самым жарким, самым ярким полымем. Мы худеем и бледнеем на глазах друг у друга и, словно по уговору, молчим, избегаем об этом говорить, чтобы сохранить бодрость. До чего-либо окончательного так и не договорились. Да вспомнили еще, что в городской думе этот же вопрос уже подымался однажды, вспомнили и обрадовались, что не все еще двери закрыты перед нами.
Следует вообще заметить, что мы очень и очень радуемся, когда вдруг представляется возможность передать куда-нибудь хоть маленькое дело, не говоря уже о крупном. Только и разнюхиваем какую-нибудь секцию, подсекцию, комиссию, коллегию или что-нибудь в этом роде.
Обрадовались и теперь. Назначили совместное заседание. Пришли. Из юристов один большевик, другой меньшевик, третий эсер. Говорили больше они, мы высказывались мало, ибо мало и понимали, говоря откровенно.
Большевик утверждал, что в революционное время закон — вещь условная. Мы не должны следовать слепо указке, откуда бы она ни исходила, не должны заниматься буквоедством. Пусть народные комиссары — наша власть, и пусть эта власть поручает дело организации института выборных судей Совету. Но мы должны руководствоваться принципом целесообразности.
У Совета нет средств, нет кандидатов.
У Думы есть и то и другое.
Дума в своем большинстве с нами единомышленна. Следовательно, мы без опасности для себя можем препоручить ей дело, разумеется, совместно с нами, т. е. Советом.