На следующий день в доме Кудрявцевых совершилось нечто совершенно несообразное. Когда Анна Евлампьевна возилась с обедом, ожидая "Петрушу" с Надей, а Павел, по обыкновению, отлеживался на диване,-- вдруг завизжала калитка, застучали громко по ступенькам, по крылечку, в коридоре, настежь распахнули дверь, и трое незнакомых быстро подскочили к Анне Евлампьевне:
-- Ты хозяйка?
-- Я, а чегой-то вы, соколики? -- И с недоумением переводила она испуганный взгляд с одного лица на другое.
-- На, гляди,-- сунул ей в руку билет высоченный детина в поддевке, в мохнатой шапке, в ремнях, с револьвером на боку. Двое других -- в шинелях, в кубанках -- молчали.
-- А я... чего я...-- перевертывала она в руках билетик, не зная, что с ним делать,-- я вот позову... Павел!.. Павлуша!..-- крикнула сыну.-- Чегой-то пришли, спрашивают...
-- О... о... о! -- отозвался Павел Петрович, не подымаясь с дивана.
-- Ты поди глянь -- бумаги, надо быть,-- выговаривала она что-то и самой себе непонятное, разглядывая маленький билетик, где красовалась фотографическая карточка и зеленела печать.
-- А... а... а? -- недовольно потянулся Павел, но с дивана все же не поднялся.
-- Да ты поди сюда... Что ты, господи помилуй...
Послышалось вялое ворчанье Павла и отдельные слова, вроде: