-- То же врет, сволочь, что и врала,-- вяло уронил он следователю.
-- Пощупаем, авось раскроется,-- ухмыльнулся тот грязной усмешкой. "
-- Девочка, скажу вам, н-ну! -- И офицер причмокнул, приложив палец к губам.
-- Разделяю... сострадательно р...р...разделяю: то-варец хоть куда! -- подмигнул, подымаясь, следователь.
Побрякивая шпорами, они вышли в коридор.
Уже поздно вечером в камеру втолкнули еще троих незнакомцев. Надя узнала из разговоров, что кто-то и где-то "провалился", что состоял в городе совсем готовый штаб Красной гвардии и весь город разбит был на участки. Что-то неладное случилось в какой-то подпольной типографии, и тот, которого арестовали в типографии, будто оказался слаб на выдержку, не перенес испытаний и выдал некоторых из своих товарищей... В этом новом мире, среди новых людей, она чувствовала себя, как малый ребенок.
"Они все,-- думала Надя,-- что-то там делали, к чему-то готовились... У каждого была своя большая забота и каждый ее утолял, работал, рисковал, а я -- я что сделала?"
И ей становилось совестно за то, что ничего она до сих пор не сделала, что только слушала хорошие слова, но к делу -- к делу все еще не приступала...
Наутро вызвали из камеры шесть человек, куда-то увели. Больше они не возвращались. Потом еще... А вечером отобрали партию человек в двенадцать: сделали перекличку и одного за другим пропустили сквозь строй солдат, стоявших в коридоре... Надя сначала не поняла, отчего они уходят так глубоко тревожные и опечаленные, отчего им так крепко на прощание пожимают руки, даже обнимают, иные целуют крепко-крепко,-- так целуют только в дальнюю разлуку...
Прощались и с ней, и она пожимала руку.