При этом вопросе Поль окончательно счел себя оскорбленным.
-- Как вы изволили выразиться, сударь?
-- Точно и ясно, мне кажется, и прибавлю к этому, что подчас эта подробность бывает весьма прискорбна для нашего брата. Я, по крайней мере, испытал это на себе, да и многие из моих товарищей тоже...
-- Как, милостивый государь, вы откровенно сознаетесь, что...
-- Что я сын Вандомского воспитательного дома, -- с комическим горем подхватил Андре, -- да, сознаюсь, что же в этом ужасного? Я оставил там по себе прескверную память, как самый отъявленный шалун из всех мальчишек... Все мы немало испытали в этой жизни. Я, однако же, удивлен, что вы ничего не знали об этом факте моей биографии. Хотите, я расскажу вам пару эпизодов из моей жизни, может быть, вам они пригодятся как наглядный пример, а мне не так скучно будет работать...
-- Я весь внимание, -- отвечал Поль, так и не решив, продолжать ли ему обижаться.
-- Видите ли, до двенадцати лет я чувствовал себя абсолютно счастливым: днем развлекался в громадном саду в Лувре, выполняя посильные детские работы, а по вечерам изводил огромное количество бумаги, желая написать и нарисовать что-нибудь совершенно чудесное. Я с самого раннего детства хотел стать художником. Профессор мой -- одна сестра милосердия, занимавшая в моем отделении должность преподавателя живописи, всегда приходила в восторг от моих талантов. Но, увы, ничто не вечно под луной... Мое блаженство продолжалось только до двенадцати лет... Едва минуло мне двенадцать, как наша директриса решила отдать меня в ученики кожевнику.
Поль собрался было закурить. Очень внимательно, впрочем, слушая историю детства своего приятеля, он потянулся, чтобы достать спички, но Андре поспешно остановил его:
-- Вы меня очень обяжете, если не будете курить, -- с вежливой бесцеремонностью произнес он.
-- Хорошо, -- отвечал Поль, -- только продолжайте свой рассказ.