По ее расчетам, рассказ должен был привести Норберта в бешенство, но, к ее глубокому удивлению, он остался совершенно, спокоен. Де Шандос слишком много выстрадал за то время, что они не виделись, чтобы обращать внимание на гнусные выходки ростовщика.
-- Не беспокойтесь. Я поговорю с Доманом, -- сказал он и собрался уходить.
Диана остановила его.
-- И больше вы мне ничего не скажете?
-- Что мне вам сказать? Между нами больше нет ничего общего. Отец, умирая, простил меня... И я вас прощаю.
-- Я выхожу замуж, как вы, вероятно, уже слышали. Мы уже больше не увидимся. Прощайте! И помните, что никто не желает вам счастья так горячо, как я.
-- Счастья? Мне? -- вскричал герцог. -- Да разве это возможно? Скажите, можете ли вы быть счастливой? Неужели вы не понимаете, что в моем сердце всегда были и будете только вы, даже если я проживу еще тысячу лет?
Он вдруг умолк, испугавшись собственных слов, и быстро ушел.
Лицо Дианы засветилось злобной радостью. Она почувствовала, что совершенно охладела к Норберту.
-- Я больше не люблю его, -- прошептала она. -- А он любит меня, как прежде... Ну, Мари Палузат, ты проклянешь тот день, когда ты стала герцогиней де Шандос вместо меня!