При возгласе «время» и при мертвой тишине, среди которой короткий сухой кашель звучал как выстрел из ружья, турок и русский, как тигры, бросились на ковер. В этот момент к Гаккеншмидту вернулись и жизнь, и уверенность, и его кажущееся нездоровье оказалось ни чем иным, как только лихорадочным возбуждением. Теперь единственным старанием Гаккеншмидта было ограничить время борьбы по возможности немногими секундами, так как Мадрали был весьма опытен в борьбе «Catch-as-catch-can» и при условии только, чтобы ему было дано время, он умел всячески утомить и доводить до крайнего напряжения последней силы своего противника. После нескольких быстрых, как молния, захватов, которые всегда предшествуют при каждой борьбе, русский ринулся на Мадрали и схватил его за затылок, нагнув к низу его голову. Но Мадрали обхватил руками туловище Гаккеншмидта и начал крутить и рвать его, пока почти не согнул своего противника в дугу. Гаккеншмидт сделал сперва яростное нападение, схватил Мадрали за горло, приемом близко подходящим к удушению. Мадрали при этом выпустил его и стал, показывая в то же время пантомимой арбитру, в чем было дело. В следующий момент противники снова ринулись друг на друга и вот тут то Мадрали совершил свою первую ошибку. Он пустил в ход свой любимый прием-внезапный прыжок с целью сделать захват ноги. Но Гаккеншмидт был настороже; он отскочил на шаг — но не более — назад; рука Мадрали беспомощно рассекла воздух, и размах руки этого тщетного выпада заставил его потерять равновесие. Его правая рука поднялась вверх, чтобы вернуть утерянный баланс; в этот момент русский с быстротой молнии наскочил, схватил Мадрали за эту руку и начал крутить его вокруг. Как мешок полетел на землю турок, Гаккеншмидт бросился на него и начал с силою, против которой не устоял бы ни один человек, катить его на спину. Произошла яростная борьба, два-три беспомощных толчка, и плечи Мадрали гладко и ровно покрыли ковер. Время: 1 минута 34 секунды. Мадрали поднялся, отряхнулся и шатаясь направился в свой угол, тогда как Гаккеншмидт, бледный, как полотно, но все улыбающийся, приветствуемый громом рукоплесканий, отправился на 15-ти минутный перерыв в свою уборную.
Мадрали остался сидеть на сцене и вытирал своё тело полотенцем.
При начале второй схватки русский борец был уже любимым фаворитом. Но на этот раз бой отличался большей горячностью. Два раза бросался Мадрали вниз, чтобы сделать свой любимый захват ноги, и дважды ему удавалось это сделать, на этот раз он действовал быстрее, чем прежде. Но Гаккеншмидту оба раза удавалось высвободиться. А затем кости борцов затрещали в яростной борьбе в партере. Мадрали был наверху. Он стоял на коленях сзади русского, обхватив своими жилистыми руками его спину. Гаккеншмидт ползал на четвереньках, в то время как Мадрали, не останавливаясь, мял его — процесс весьма болезненный, который уже не одного борца приводил в состояние отчаяния и временной потери сознания. Это продолжалась минуту, а затем у русского выступили на спине капли пота; его белая кожа блестела при свете электрических ламп: черты его лица болезненно искривились. А турок все еще обрабатывал своего противника. Полагая, что он его уже достаточно ослабил. Мадрали сделал внезапный захват щиколки. Этот прием не удался и вот Мадрали надавил коленом бедро своего противника. Это не было вполне корректно и г-н Деннине тотчас же запретил ему это. Теперь Гаккеншмидт ждал своего удобного случая, который пришел с поразительной быстротой. В то время, как Мадрали пробовал сделать половинный Нельсон с правой руки русского, последний сделал захват ручного сустава левой руки своего противника и в то же время сделал ножной ключ, напряг могучие мускулы своих плеч почти до того, что они готовы были лопнуть и одним размахом прямо невероятной силы бросил своего противника через плечи прямо на ковер. Толпа чуть не сходила с ума от возбуждения. «Он держит его», раздавались крики. И он в самом деле держал его. Полный силы, яростный, с крепко сомкнутыми зубами, Гаккеншмидт налег всем своим весом на турка. То было величайшее напряжение, которое ему когда-либо приходилось делать. Еще один момент Мадрали сопротивлялся, а затем со вздохом он в изнеможении ослабил свои мускулы и г-н Деннине хлопал Гаккеншмидта по спине в знак того, что он выиграл всемирный чемпионат и что турок побежден. «Время: 4 минуты», выкрикнул г-н Мансель, который следил за временем, и публика подобно выпущенному через плотину потоку, с ревом понеслась на арену».
С этого времени, в известных кругах стало обыкновением называть Мадрали борцом, которому дали слишком высокую цену. Никогда не было совершено большей, худшей ошибки. Мадрали был чрезвычайно опасным противником, один из сильнейших, если не самый сильный, из тех, с кем мне приходилось встретиться. Немного беспечный, пожалуй, как борец, но если он уж схватывал кого-либо своими крепкими пальцами — а я то уж знаю, что это значит, то дело было в большинстве случаев уже готово. Том Дженкинс, очень сильный человек и весьма хороший борец, но Мадрали его, буквально, раздавил. Мудро, один из самых сильных людей на свете и прежде всего очень опытный в борьбе «Catch-as-catch-can», а между Мадрали тем обошелся с ним, как будто бы он был в борьбе новичком.
После этого я предпринял большое турне, в течение которого я посетил почти все большие города Соединенных Штатов.
В августе 1907 года у меня снова началось мое недомогание в колене, но на этот раз вода собралась в самой надколенной чашке, которая приподнялась вследствие этого на 1/4 дюйма. В согласия с советом врачей я стал носить всегда бандаж и находил совершенно невозможным производить какие-либо мало-мальски серьезные упражнения в борьбе. Даже непродолжительный бег причинял мне такую боль, что я мог исполнить мои ангажементы в бегании только с величайшим трудом.
К этому времени положение в мире борцов значительно изменилось вследствие вступления в их ряды еще трех европейских борцов, пользовавшихся хорошей славой. Первым был Констан Ле-Марин, затем галицийский борец Цыганевич, называемый Збышко, и, наконец, Поддубный, получивший звание всемирного чемпиона во французской борьбе.
Следом за этими шел Джо Роджерс, известный американский борец, с которым я уже боролся в Нью-Йорке, но который с тех пор сделал значительные шаги вперед.
Все четверо бросили мне вызов. Я предложил им всем сначала перебороться друг с другом, после чего я померяюсь силами с победителем. Я знал, что все они являются достойными противниками и так как чувствовал необходимость в основательном покое и отдыхе после моего долгого и полного напряжения турне, я отправился набираться новых сил на мою родину в Россию.
К несчастью, мне не удалось воспользоваться ни отдыхом, которого я искал, ни желанным исцелением, а поэтому я снова вернулся в Англию, без того, чтобы чувствовать себя сколько-нибудь лучше. Я прибыль в Англию как раз во время, чтобы быть свидетелем матча между Цыганевичем и Поддубным, к которому свелось предложенное мною состязание.