Христоматіей моей не былъ доволенъ и H. А. Полевой, жившій въ то время въ Петербургѣ и помѣщавшій критическіе отзывы въ "Пчелѣ", съ подписью Z. Z. Но по давнему знакомству со мною въ Москвѣ, онъ ограничился письмомъ (1843 г.), въ которомъ высказалъ свое мнѣніе. Отзывы этого письма о Лермонтовѣ, Кольцовѣ, Майковѣ, Фетѣ, Бѣлинскомъ... показываютъ, какъ одряхлѣлъ издатель "Телеграфа" въ своихъ сужденіяхъ о критикѣ и поэзіи.
При второмъ, значительно исправленномъ, изданіи моей книги начальство Московскаго учебнаго округа примирилось съ нею, благодаря дружескому посредничеству Ѳ. И. Буслаева. Попечитель (гр. С. Г. Строгоновъ) вовсе не былъ предубѣжденъ противъ меня; онъ желалъ только, чтобы, какъ выше сказано, преподаваніе отечественнаго языка и литературы держалось на историческихъ устоихъ, которыхъ, какъ ему думалось, не хотѣлъ вѣдать составитель христоматіи.
Черезъ десять лѣтъ послѣ вышеразсказаннаго, уже при шестомъ изданіи моей книги (1853 г.), грянулъ на нее громъ съ той стороны, откуда всего менѣе его ожидалось. Я жилъ въ Москвѣ, и экземпляръ моей книги, поданный въ цензуру, былъ отправленъ въ Петербургъ на разсмотрѣніе директору Педагогическаго Института И. И. Давыдову, бывшему прежде инспекторомъ Александровскаго сиротскаго института (въ Москвѣ), гдѣ и я состоялъ преподавателемъ. Въ то время я пользовался его благосклонностью. Но это чувство замѣнилось противоположнымъ съ тѣхъ поръ, какъ я, по порученію Я. И. Ростовцева, начальника штаба военно-учебныхъ заведеній, составилъ для нихъ конспектъ и программы русскаго языка и словесности. Указывая пособія, нужныя для ознакомленія съ этими предметами, я не включилъ въ ихъ число "Чтеній о словесности", т. е. лекцій, читанныхъ Давыдовымъ въ Московскомъ университетѣ. Отсюда -- гнѣвъ и немилость. Цензоръ задумалъ, если не совсѣмъ забраковать мою книгу, то, по малой мѣрѣ, задержать ее, поприжать. Я былъ поставленъ въ непріятное положеніе: экземпляровъ предъидущаго изданія оставалось немного, а приступать къ новому, не дождавшись цензурнаго разрѣшенія, было дѣломъ рискованнымъ. Подумавъ, я рѣшился прибѣгнуть къ посредничеству Я. И. Ростовцева, въ то время бывшаго въ большой силѣ. И вотъ Давыдовъ, волей-неволей, хотя-нехотя, долженъ былъ исполнить мое желаніе. Просматривая возвращенный мнѣ экземпляръ, чтобы знать, нѣтъ ли какихъ замѣчаній или перемѣнъ, я съ изумленіемъ остановился на отрывкѣ изъ "Похвальнаго слова Карамзина Екатеринѣ Великой". Извѣстно, что въ этомъ словѣ авторъ обращается къ читателямъ съ воззваніемъ: "Сограждане!" И что же? это воззваніе вездѣ было зачеркнуто, какъ нѣчто запретное. Нельзя было удержаться отъ смѣха при мысли, до чего довела свою боязливость цензура: даже Карамзина чуть-чуть не причислила къ поклонникамъ революціи. При свиданіи съ Давыдовымъ я признался въ моемъ изумленіи.-- "Чемужъ тутъ изумляться?" -- отвѣчалъ онъ спокойно и равнодушно.-- "Въ настоящее время (1853. г.) и французы не смѣютъ говорить: concitoyen". Дѣлать было нечего, реставрировать опальное слово не дозволялось, и вотъ, изъ двадцати слишкомъ изданій моей "Русской Христоматіи", въ шестомъ (томъ I), похвальная рѣчь Карамзина Екатеринѣ такъ и осталась безъ согражданъ, благодаря перевороту, учиненному во Франціи Наполеономъ Третьимъ.
А. Галаховъ.
"Историческій Вѣстник", No 6, 1891