(Второй отрывокъ) (*).
(*) Первый отрывокъ былъ напечатанъ въ Отеч. Зап. 1847 года (томъ LV).
Въ первомъ отрывкѣ изъ "Записокъ Человѣка" описалъ я характеръ моихъ родителей, мои врожденныя наклонности и, наконецъ, тотъ замѣчательный моментъ моей жизни, когда, начитавшись мистическихъ сочиненій г-жи Гіонъ (или Гюйонъ), Эккартсгаузена, Штиллинга и другихъ, я много повредилъ себѣ въ-отношеніи къ правому пониманію своихъ обязанностей. Вмѣсто истинныхъ правилъ, голова моя наполнилась странными, неясными, другъ другу противоречащими руководствами. Мнѣ трудно было бы исчислить тѣ книги по части мистической философіи и мистическаго натурализма, надъ которыми нерѣдко просиживалъ я ночи: такъ ихъ много перебывало въ рукахъ моихъ! Но названія нѣкоторыхъ помню: "Ключъ къ таинствамъ натуры", "Важнѣйшіе іероглифы для человѣческаго сердца", "Кодексъ или законоположеніе человѣческаго разума", "Облако надъ святилищемъ" (Эккартсгаузена), "Угрозъ Свѣтовостоковъ", "Приключенія послѣ смерти" (Штиллнига), "Духовная молитва", "Толкованія на Апокалипсисъ" (мадамъ Гіонъ), и проч. Первое изъ этихъ сочиненій г-жи Гіонъ, розданное прилежнѣйшимъ ученикамъ на экзаменѣ по приказанію директора, было потомъ отобрано по приказанію другаго начальства. Развитію мистическихъ воззрѣній, пріобрѣтенныхъ посредствомъ чтенія, способствовало еще особенное обстоятельство, именно: расположеніе ко мнѣ И. М. Т--а, директора гимназіи, въ которой я воспитывался. Онъ любилъ меня, какъ перваго ученика, и въ награду за мои успѣхи въ наукахъ зазывалъ къ себѣ. Библіотека его преимущественно состояла изъ твореній въ одномъ и томъ же родѣ съ вышеисчисленными. Я могъ братъ любыя. Не могу изобразить достаточно моего удовольствія, когда онъ подарилъ мнѣ "Приключенія послѣ смерти", сочиненіе Штиллинга -- сочиненіе, въ которомъ такъ чудовищно переплетаются мечты и фантазіи съ нѣкоторыми догматами, произвольныя положенія съ доказательствами. Я тотчасъ принялся читать мой драгоцѣнный подарокъ: разумѣется, я понималъ только малую долю читаннаго, не общую мысль автора, а кой-какія частныя, отдѣльныя сужденія. Уже послѣ, въ годы зрѣлости, узналъ я значеніе того, чѣмъ восхищался въ первое время юношескаго періода. Я увидѣлъ, что авторъ такъ ослѣпленъ своимъ мистицизмомъ, что часто произвольное не отличаетъ отъ непреложнаго.
Главнымъ руководителемъ и наставникомъ моимъ въ теософическихъ и метафизическихъ умозрѣніяхъ былъ нѣкто З. П. П--въ, оканчивавшій въ то время курсъ въ одномъ изъ учебныхъ заведеній. Я какъ теперь гляжу на него: высокій, худой, желтый, мрачный, съ нечесанными волосами. Къ мистическимъ книгамъ присоединилъ онъ книги нѣкоторыхъ іезуитовъ, отливавшихся аскетизмомъ, доходящимъ до крайности, и тѣмъ еще больше сбивалъ меня съ истиннаго пути. По. уговору съ отцомъ моимъ, онъ долженъ былъ повторять со мной уроки, заданные въ гимназіи. Но повтореніемъ занимались мы очень-рѣдко: почти все время проходило въ чтеніи книгъ. Прежде всего принесъ онъ мнѣ переведенную съ Французскаго, такъ-называемую "Божественную философію", г. Дету или де-Ту -- право, не припомню -- въ которой много говорилось о какомъ-то "звѣздномъ духѣ". Что такое "звѣздный духъ" -- ни я, ни учитель мой не могли понять при всѣхъ своихъ усиліяхъ. За пятью томами "Божественной философіи" слѣдовало твореніе одного монаха теагинскаго ордена, котораго я, въ первомъ отрывкѣ моемъ, назвалъ "мрачнымъ противникомъ жизни". Твореніе было на французскомъ языкѣ, а я плохо разбиралъ иностранную грамоту. Учитель мой взялся сдѣлать для меня извлеченіе. Отличался ли переводъ вѣрностью подлиннику -- не знаю, тѣмъ болѣе, что я имѣлъ нѣкоторыя причины подозрѣвать моего наставника въ плохомъ знаніи иностранныхъ языковъ; но извлеченіе было выучено наизусть такъ твердо, что нѣсколько выраженій, и теперь мнѣ памятныхъ, приведены мною въ первомъ отрывкѣ. Раздѣливъ способности человѣка на умъ и волю, авторъ предложилъ способы уничтожать и то и другое, доводить ихъ до полнаго бездѣйствія. Точнаго заглавія книги не припомню; кажется, называется она: "Le combat". Наставникъ мой -- замѣтить надобно -- глубоко уважалъ нравственное и политическое вліяніе іезуитовъ, и въ обращеніи со мной употреблялъ видимо іезуитскую тактику,-- съ какою цѣлью, помогу опредѣлить. Знаю, однакожь, что я любилъ его до чрезвычайности. Я считалъ грѣхомъ любить родителей моихъ больше учителя, не хотѣлъ, въ его присутствіи, ласкаться ни къ отцу, ни къ матери, что ему доставляло столько же удовольствія, сколько моимъ родителямъ огорченія. Да ему вообще не нравилось каждое выраженіе чувства, если это выраженіе относилось не къ общимъ мыслямъ, а къ лицамъ и предметамъ. Однажды я выпросилъ у батюшки прощеніе провинившемуся слугѣ. Слуга благодарилъ меня. Мнѣ было очень-пріятно, и я подѣлился съ учителемъ моею радостію, какъ слѣдствіемъ удовлетвореннаго влеченія помочь другому. Учитель мой нахмурился. "Не объ этомъ должно думать", сказалъ онъ отрывисто.-- О чемъ же? спросилъ я съ боязнью.-- "О добродѣтели вообще".-- Въ другой разъ, пришелъ я къ нему на квартиру и увидалъ у него на столѣ человѣческій черепъ съ надписью: memento mori. На вопросъ мой: что это значитъ? онъ отвѣчалъ: я завелъ черепъ по примѣру славныхъ картезіанцевъ. Вотъ сочиненіе одного изъ нихъ, въ которомъ говорится, что человѣкъ живетъ для того только, чтобъ думать о смерти. Здѣсь онъ прочелъ нѣсколько строкъ по-латини, и тотчасъ же перевелъ ихъ по-русски. Наконецъ, доставилъ онъ мнѣ творенія Іакова Бема, прозваннаго тевтонскимъ философомъ. Нисколько не понимая отличительныхъ свойствъ этой философіи, я замѣтилъ только тѣ мѣста, гдѣ фантазія автора принимаетъ иперболическіе размѣры. Но переходѣ моего учителя въ высшее учебное заведеніе, я писалъ къ нему очень нѣжныя письма. Первое изъ нихъ было адресовано такъ: "Любезнѣйшему другу такому-то". Принимавшій письма съ улыбкой замѣтилъ, что почтамту нѣтъ дѣла до любви и дружбы переписывающихся особъ, что ему нужны только имя, отчество и фамилія. Въ послѣдствіи, я потерялъ изъ виду моего духовнаго наставника. Гдѣ онъ теперь, не знаю.
Читатель извинитъ меня, что я такъ долго останавливаюсь на предметѣ, для меня только интересномъ. Но этотъ предметъ имѣлъ сильное вліяніе на мое духовное и тѣлесное образованіе. Онъ повредилъ мнѣ и нравственно и физически: нравственно, отчудивъ меня хотя временно отъ родителей, заставилъ меня мрачно глядѣть на жизнь и подавивъ во мнѣ правильное развитіе юношеской души; физически -- чуть-было не развивъ во мнѣ той болѣзни, отъ которой наставникъ мой былъ худымъ, желтымъ, истомленнымъ.
Къ-счастію, такое положеніе дѣлъ тянулось не больше года (съ половины 1821-го до половины 1822-го). Въ 1822-мъ году, окончивъ гимназическій курсъ, я поступилъ въ Московскій-Университетъ; лекціи догматическаго и нравственнаго богословія, логики, математики, исторіи возвратили мой умъ, сердце и волю на настоящую дорогу. Я узналъ, что умъ не долженъ быть тупымъ, но долженъ учиться отличать истину отъ лжи; что воля не должна быть мертвою, но что ей дано выбирать свободно между добромъ и зломъ -- выборъ, оправдывающій или обвиняющій человѣка, который судится по дѣламъ его; что сердце должно видѣть въ жизни источникъ наслажденій, допущенныхъ закономъ совѣсти и закономъ гражданскимъ; что духъ бодръ, а плоть немощна, и потому не матеріальными средствами, а духовными побужденіями совершенствуется человѣкъ; что, по словамъ высочайшаго милосердія, могущій вмѣстити, да вмѣститъ -- словамъ, противорѣчащимъ безусловному требованію фанатическаго аскетизма, который проповѣдывали нѣкоторые іезуиты или по неумышленному заблужденію, или изъ видовъ посторонней корысти. Свѣтлое понятіе о жизни очень-удачно выражено гимномъ одного неважнаго стихотворца, и этотъ гимнъ, даже помѣщенный въ хрестоматіяхъ, наставники заставляютъ дѣтей выучивать наизусть:
Даръ мгновенный, даръ прекрасный,
Жизнь, за чѣмъ ты мнѣ дана?
Умъ молчитъ, а сердцу ясно:
Жизнь для жизни мнѣ дана.