А онъ, мятежный, проситъ бури,
Какъ будто въ буряхъ есть покой!
Чѣмъ инымъ объяснить душевное настроеніе, выраженное въ стихотвореніи, какъ не врожденною наклонностію къ тревогѣ, подобною такой же наклонности семилѣтняго Арбенина къ разрушенію? Обстоятельства жизни совершенно благопріятныя: и золотые лучи солнца, и свѣтло-лазурныя струи. Обвинять ихъ, ссылаться на нихъ нѣтъ никакого нрава. Можетъ-быть, по естественному недовольству нашего сердца, поэтъ стремится къ лучшему? Нѣтъ: "онъ счастія не ищетъ". Но отсюда не слѣдуетъ, однакожъ, что счастіе найдено, и нечего искать его: нѣтъ, "онъ бѣжитъ не отъ счастія ". Онъ самъ не даетъ себѣ отчета, за чѣмъ бросилъ родину и направился въ далекій край. И мы напрасно стали бы вмѣстѣ съ нимъ искать положительныхъ тому причинъ. Причина одна -- природа. Мятежно-рожденный проситъ бури, потому что въ него вложенъ инстинктъ мятежа, и ему также необходима бурная погода жизни, какъ хищной птицѣ -- хищничество. Такъ Печоринъ не уживается съ мирною долею: его душа сроднилась съ битвами и бурями; онъ томится и вздыхаетъ на гостепріимномъ берегу, не прельщаясь ни тѣнистыми рощами, ни свѣтомъ солнца. Онъ сравниваетъ себя съ челнокомъ, брошеннымъ въ море; поэтъ берегъ другое сравненіе для выраженія такого же состоянія -- парусъ, бѣлѣющій въ голубомъ туманѣ моря. Такъ и Мцыри готовъ отдать двѣ спокойныя жизни за одну полную тревогъ и битвъ; ничего не возьметъ онъ въ замѣнъ живой дружбы межъ грозой и бурнымъ сердцемъ; онъ былъ бы радъ обняться съ бурей. Что въ піесѣ Парусь представлено эмблематически, то въ другихъ стихотвореніяхъ выражается непосредственно. Романсъ Къ *** говоритъ, что авторъ уноситъ въ чужую сторону, подъ южное небо свою мятежную кручину; элегія: Когда волнуется желтѣющая нива указываетъ, какъ, при видѣ спокойной природы, смиряется тревога его души.
Другой предметъ, взятый изъ міра физическаго для уподобленія ему предмета нравственнаго, есть гранитный утесъ (въ піесѣ: Я не хочу). Это символъ гордости, источникъ которой и право на которую -- высокая душа. Угрюмый жилецъ двухъ стихій воды и воздуха, ввѣряетъ свои думы только громамъ и бурямъ: такъ и душа поэта равнодушна къ одобренію и укору людскому. Поэтъ не склоняется передъ кумирами свѣта; для него нѣтъ предметовъ ни сильной любви, ни сильной злобы; онъ гордъ не меньше Измаила, Арбенина, Печорина.
Наравнѣ съ этими лицами, поэтъ пораженъ преждевременнымъ опытомъ жизни, приведшимъ его къ анализу и сомнѣнію. Въ піесѣ: Гляжу на будущность съ боязнью, душа его уподобляется "раннему плоду, лишенному сока": она увяла въ роковыхъ буряхъ подъ знойнымъ солнцемъ бытія. Какъ дубовый листокъ, она выросла въ суровой отчизнѣ и "созрѣла до срока" (піеса Дубовый листокъ оторвался). Можно замѣтить, что бездушные предметы: парусъ, дубовый листокъ, гранитный утесъ, облака и другіе, взятые для символическаго представленія предметовъ душевныхъ, въ стихотвореніяхъ лирическихъ такъ же относятся къ поэту, какъ относятся къ нему лица повѣстей и драмъ, эти образы его самого.
Что же вынесъ поэтъ изъ ранняго опыта жизни и ея анализа? Пустую душу, сомнѣніе, скуку, отсутствіе всякой цѣли. Припомнимъ изъ эпиграфа къ Измаилу "грудь, опустошенную тоской", которая сверхъ того называется "развалиною страстей", и намъ понятно будетъ, почему въ Молитвѣ (одной изъ двухъ піесъ того же названія) поэтъ называетъ свою душу "пустынною", а себя "безроднымъ странникомъ въ свѣтѣ" (какимъ и былъ Измаилъ), и почему въ другой піесѣ Благодарность, онъ благодаритъ за жаръ души, растраченный въ пустынѣ". Припомнимъ также Арсенія, который отправляется въ чужую сторону " одинъ, безъ думъ, цѣли и труда": такъ и дубовый листокъ, образъ поэта, носится по свѣту одинъ и безъ цѣли. Въ настоящемъ поэтъ живетъ подъ "бурей тягостныхъ сомнѣній и страстенъ (Первое января ); онъ радъ, когда святыя слова молитвы далеко отгоняютъ отъ него сомнѣнье (Въ минуту жизни трудную).
Несмотря, однакожь, на всю тягость бремени, душа поэта не страшится скорби, но презрительно смотритъ ей въ очи. При немъ всегда неумирающая память боли и томленья. Онъ не забудетъ ихъ даже въ могильной странѣ покоя; онъ не хочетъ
Покоя, мира и забвенья
Не надо мнѣ ( Любовь мертвеца).
Невольно представляются при этихъ стихахъ и Печоринъ, который называлъ себя глупымъ созданіемъ, ничего не забывающимъ; и Измаилъ, который восклицалъ тоскливо, что въ мірѣ все есть, кромѣ забвенья; и еще болѣе Демонъ, которому не дано забвенья, и который его бы и не взялъ. Не ясное ли здѣсь сходство, даже тождество!