-- Ты съ ума сошла, матушка, закричала Варвара Алексѣевна: -- не кончивъ гаданья, бросаешь карты.
-- Такъ, Варвара Алексѣевна, я все сказала; мало ли что говорятъ глупыя карты!..
Глобовъ призадумался. Ему и безъ того не нравилась Ольга Ивановна, а теперь онъ просто почувствовалъ къ ней отвращеніе, пополамъ съ боязнію. Ольга Ивановна была въ глазахъ его чуть не колдунья. Онъ хотѣлъ обратить въ шутку послѣднія слова ея, но шутка выходила плоскою, слова какъ-то не клеились. Тревожное раздумье невольно выступало на лицѣ, просвѣчивало въ глазахъ, отзывалось въ несвязной рѣчи. Желая поскорѣй выйдти изъ непріятнаго положенія, онъ взялъ шляпу и простился съ Варварой Алексѣевой на цѣлый мѣсяцъ.
Больше всѣхъ сердилась и не могла утѣшиться Варвара Алексѣевна, -- Я въ первый разъ вижу такое глупое гаданье, повторяла она: -- половина картъ еще въ рукахъ, а вы ихъ мѣшаете.
Когда Глобовъ вышелъ на улицу, звѣзды уже усѣяли небо. Теплая іюльская ночь призывала къ раздумью и любви. По бульварамъ, которыми Москва такъ справедливо гордится передъ Петербургомъ, бродили толпы гуляющихъ, очень-довольныхъ тѣмъ, что стихотворцы могутъ воспѣвать прелести лѣта, не дрожа отъ холода и не прячась отъ дождя. Кой-гдѣ запоздалыя шарманки вымѣщали на галопѣ бѣдный сборъ дневнаго странствія; по-временамъ, изъ открытыхъ оконъ дальняго домика, окруженнаго садомъ, неслась пѣснь флейты, унылая какъ жалоба на измѣну счастія въ прошломъ, на недовѣрчивость сердца къ счастію въ будущемъ... Глобовъ избѣгалъ многолюдства и встрѣчъ съ знакомыми. Забота ль объ отъѣздѣ, или выходка гадальщицы настроили его на меланхолическій тонъ, но только тяжелое чувство щемило его сердце. Онъ выбиралъ уединенные переулки, предпочитая далекій обходъ невыносимому для него шуму и движенію. Тамъ все было тихо, въ этихъ скромныхъ переулкахъ, которые, не во гнѣвъ столицѣ, позволено назвать проселочными дорогами города, и всего тише невымощенная улица. И до-тѣхъ-поръ; пока дворняшка не тявкнетъ изъ подворотни или не предложитъ услугъ своихъ извощикъ, который подъѣдетъ къ вамъ на почтовыхъ, а повезетъ на долгихъ, вы можете свободно предаться мечтамъ своимъ. Глобовъ то и сдѣлалъ. Онъ былъ далеко. Онъ мысленно осмотрѣлъ путь своей жизни, измѣряя то, что пройдено, и строя предположенія о томъ, что надобно еще пройдти. Безъ привязанностей, болѣе или менѣе сильныхъ, жить нельзя: онѣ были у Глобова. Съ одной стороны, университетскіе товарищи, которыхъ онъ почему-то называлъ друзьями, съ другой -- любовь, которая никогда не восходила до истинной страсти. Легко разрываются такія цѣпи; но Глобовъ жалѣлъ ихъ, безсильный и бросить непрочное завязать крѣпкое. Въ этотъ вечеръ, когда семейныя обстоятельства вызывали его изъ Москвы въ деревню, передъ нимъ, больше чѣмъ когда-нибудь, ложился вопросъ: что ожидаетъ тебя тамъ? что оставляешь ты здѣсь? Смутное чувство горести завладѣло имъ мгновенно и, я думаю, на мгновеніе. Быстрой воспріемчивостью надѣлены всѣ слабодушные, но также быстро исчезаютъ въ нихъ принятыя впечатлѣнія. Чтобъ разстроить ихъ, довольно небольшаго письма, котораго они ждали, или глупыхъ словъ гадальщицы, которой они не вѣрятъ. Имъ страшно измѣнить обычное теченіе своей жизни, хотя они внутренно его недовольны. Они не могутъ создать себѣ заслуженное счастіе; не могутъ и противиться несчастію, которое посѣтило ихъ беззаконно.
Что ожидаетъ тебя тамъ? думалъ Глобовъ. Родныя объятія?.. Да, они крѣпко сожмутъ тебя послѣ многихъ лѣтъ разлуки; но вѣдь надобно будетъ снова и скоро разлучиться: тебѣ нельзя жить въ деревнѣ. Зачѣмъ же испытывать на время давно-забытое упоеніе семейственной любви, единственно-вѣрной? Эта сладость кровныхъ узъ, эти пріятные образы родныхъ, простота деревенскихъ обычаевъ, яркое воспоминаніе дѣтства... для того они воскреснутъ предъ тобою, чтобъ снова отойдти въ гробъ. И самое воспоминаніе о нихъ, такъ пріятное посреди заботливыхъ обязанностей, омрачится мыслію о невозможности пользоваться ими долго, навсегда... А между-тѣмъ, здѣсь, крылатое время употребитъ во зло твое отсутствіе: оно научитъ думать о тебѣ безъ сожалѣнія, встрѣчать тебя безъ радости. Что бы ни говорили, а земля должна же взять свое. Отними руку, которую такъ горячо сжимаетъ рука твоей любовницы, разбей портретъ, на который ты не можешь насмотрѣться вдоволь, сожги кудри волосъ, отрѣзанныхъ ея рукою, орошенныхъ ея слезами -- и потомъ спроси свое сердце: такъ же ли ярко горитъ въ немъ пламя любви? по-прежнему ль ея прекрасный образъ носится передъ тобою? и тѣ же ли слезы выступаютъ на глазахъ, когда припоминаешь прощальный поцалуй?... Теперь добрая память о вчерашнемъ свиданіи даетъ надежду на свиданіе завтра, а тогда?.. можетъ-быть, не узнаютъ меня при встрѣчѣ и разсѣянно спросятъ себя: кто идетъ?
-- Кто идетъ? заревѣлъ будочникъ, сердитый Богъ-знаетъ за что. Глобовъ молчалъ, выведенный изъ мечтаній самымъ прозаическимъ образомъ.-- Что жь ты не даешь отвѣта? продолжалъ будочникъ: -- поздно не велѣно ходить, слышь ты; ступай домой.
Смѣшно было сердиться, еще смѣшнѣе извиняться, и нашъ мечтатель послушался будочника.
Недѣли черезъ полторы, Глобовъ приближался къ цѣли своей поѣздки, которая была ему полезна во многихъ отношеніяхъ -- и благотворнымъ вліяніемъ на здоровье, и вѣрнымъ указаніемъ дѣйствительности, знакомой ему по слухамъ да книгамъ. На дѣлѣ повѣряются мечтанія юности. Глобовъ любилъ деревню, какъ любятъ ее всѣ недальновидные поэты: онъ даже самъ когда-то воспѣвалъ серебряныя волны рѣкъ, свирѣль невинныхъ пастуховъ, теплыя молитвы благодарныхъ поселянъ, злато полей, волнуемыхъ дыханіемъ зефира,-- все, что нужно для идилліи, но безъ чего путешественникъ принужденъ иногда обходиться. Теперь ужь онъ не пѣлъ, сидя въ трясской кибиткѣ и смотря на черную землю, вспаханную сохой крестьянина. Солнце стояло прямо на небѣ, обливая землю полдневнымъ жаромъ. И стрекозы присмирѣли. Спутанныя лошади щипали траву на придорожьѣ. Короткій отдыхъ пахарей представлялъ мало живописнаго: тотъ свернувшись въ комокъ, спалъ близь сохи, другой, раскинувъ руки и разинувъ ротъ, облѣпленный мухами, лежалъ подлѣ кувшина съ водой и краюхи хлѣба, который обнюхивала собачонка... Взоръ, утомленный однообразіемъ поэтической картины, отъискивалъ пріюта въ лѣсу, лугахъ, на колосистой пивѣ. И точно: не вдалекѣ открылась нива, на краю горизонта выступилъ лѣсокъ. Бабы жали рожь. Глобовъ, вспомнивъ стихотвореніе Державина: "Зрѣлъ ли ты пѣвецъ тіискій?", внимательно слѣдилъ за ихъ ловкой работой, какъ онѣ, нагнувшись до земли, срѣзывали полные, высокіе колосья. На жнивѣ, лицомъ къ солнцу, лежалъ завернутый въ тряпки грудной ребенокъ, крича во все горло. Но мать, кажется, не слыхала этого крика; она продолжала усердно работать и только однажды, выпрямившись и показавъ загорѣлое, облитое потомъ лицо свое, прикрикнула на ребенка: "Да перестанешь ли ты ревѣть, окаянный? ты видишь, мнѣ некогда. Вотъ, постой, я скажу барину (она указала на повозку Глобова); вотъ онъ-те дастъ!"
Скоро дорога побѣжала внизъ, направляясь къ лѣсочку, отъ котораго, въ недальнемъ разстояніи, на полугорѣ, виднѣлась скромная сельская церковь. Глобовъ то обгонялъ повозки съ снопами, тянувшіяся въ деревню, то встрѣчалъ пустыя телеги, ѣхавшія въ поле за хлѣбомъ. Между-тѣмъ, отъ сильнаго жара, скопились густыя облака, которыя ждали только попутнаго вѣтра, чтобъ съ дальняго небосклона двинуться въ путь. Путешественникъ нашъ заботливо осмотрѣлся кругомъ. Возница его плохо зналъ проселочныя дороги, а кони были еще плоше. Куда дѣваться отъ дождя ночью? На всякій случай, онъ хотѣлъ поразспросить объ окрестныхъ селахъ.