-- Хорошо, обожду! -- проговорила Зилла, усаживаясь на скамейке у ворот замка и плотнее запахиваясь в свой широкий плащ.
Мучительно долго длилась для нее эта ночь. Утренний холод охватил все тело, она дрожала как в лихорадке; голова горела, а внутренний жар усиливал страдания и усталость.
Восходящее солнце застало ее в прежней позе с лихорадочно блестящими глазами на бледном, посиневшем от холода лице.
Вскоре город стал просыпаться, возобновился уличный шум, замелькали прохожие, застучали, заскрипели железные засовы; ворота замка широко распахнулись.
Зилла осторожно удалилась, чтобы не быть замеченной, и издали наблюдала за входной дверью замка. Зайдя в соседнюю таверну, цыганка велела подать себе воды, освежила пылающее лицо, привела в порядок костюм и снова направилась к замку.
Суровый привратник, так бесцеремонно обошедшийся с Зиллой, вероятно, счел ее ночной визит неприятным сном и нисколько не удивился ее вторичному появлению. Впрочем, он уже не впервые видел цыганку, а из рассказов остальных слуг знал, что граф относится к ней С некоторым уважением. Каковы были отношения графа и цыганки, не было известно слугам, но уже одни слухи о них избавили ее от грубого приема.
Назвав себя, она повелительно приказала доложить о себе подбежавшему к ней лакею.
-- Граф еще не изволил встать.
-- Прошу вас немедленно доложить о моем приходе!
-- Ну нет, будить его я не осмелюсь. Извольте подождать, если вам угодно.