Преданный точным наукам, он был груб, даже несправедлив в делах, касавшихся этих занятий, но зато при исполнении служебных обязанностей умел расставаться с этими неприятными свойствами своего характера.
Движения его были размашистые, величественные, а речь дышала уверенностью; если иногда, как мы это сейчас увидим, его теории были не совсем непогрешимы, зато он всегда отстаивал их с большим жаром. Начертив на куске бумаги какие-то астрономические фигуры и то и дело указывая рукой на этот рисунок, он продолжал, не обращая внимания на равнодушие своих слушателей, с жаром доказывать безошибочность своего мнения.
На этот раз он оспаривал теорию Сирано де Бержерака, которая ему казалась самой что ни на есть пагубной научной ересью.
Очевидно, он страшно волновался, так как голос его стал криклив и резок.
-- Да, господа! -- воскликнул он, уничтожая своим последним доводом мнимые возражения своих слушателей. -- Да, подобный человек заслуживает сожжения на костре на Гревской площади!
-- Что вы, неужели вы такого мнения о нашем друге Сирано? Что же он сделал? -- добродушно возразил маркиз.
-- Вы еще спрашиваете, что он сделал? Да ведь это отчаянная голова, это помощник самого сатаны!
-- А я считаю его сумасшедшим!
-- И притом опасным сумасшедшим! -- добавил прево. -- Разве он не осмелился утверждать, что Луна обитаема и что Земля вертится? -- добавил он в величайшем негодовании.
-- Ужасный еретик! -- воскликнул маркиз, еле удерживаясь от смеха.