-- Но ты не унывай, тебе предстоит еще довольно приятная обязанность подобрать мои бренные останки, когда какой-нибудь молодчик всадит мне примерно дюймов шесть железа в грудь и оставит валяться где-нибудь на поле!
-- Ну, думаю, не родился еще такой молодчик! -- сказал кюре успокоительно.
-- Как знать?! Во всяком случае, меры предосторожности приняты, и я спокоен! -- прибавил Савиньян, выпивая свою рюмку с видом человека, довольного собой.
-- Савиньян, позволь задать тебе еще один вопрос, -- проговорил кюре. -- Мне кажется, в подобном деле лишний вопрос не повредит. Если бы, например, от твоего имени явился ко мне кто-нибудь за этим документом, то как мне поступить тогда?
-- Будь то сам папа или сам король, ты расквитаешься с ним, как с обманщиком!
-- Ну а если он употребит в дело силу?
-- Тогда ты прикончишь его! -- мрачно проговорил Савиньян, указывая глазами на рапиру, висевшую в углу.
Не нужно думать, будто эти грозные слова смутили почтенного пастыря: он жил в ту эпоху, когда требник и сабля мирно покоились у изголовья духовных лиц.
Жак молча пожал руку молочного брата, как бы скрепляя их дружеский союз, и Савиньян понял, что ему можно спокойно ехать.
Часы на башне пробили одиннадцать. Савиньян взялся за свой плащ.