Собравшаяся в Элевсине толпа была в высшей степени возбуждена против Аспазии. Слух о ее неправильном посвящении был распространен в народе, кроме того, находились люди, которые громко осмеливались говорить, что Аспазия была прежде гетерой в Милете и Мегаре, что из последнего места ее прогнали со стыдом и что вследствие ее прошлого ее посвящение -- святотатство.
Как всегда бывает в таких случаях, всевозможные сплетни переходили из уст в уста и увеличивали негодование толпы, через которую поспешно пробиралась супруга Перикла, слыша оскорбительные намеки в свой адрес.
Между тем наступил час переговоров Диопита с Гиппоникосом. Несколько человек, врагов Перикла, собрались у жреца, где дрожащий Гиппоникос соглашался на все. Диопит рассчитывал привлечь Гиппоникоса в число своих союзников. Ради него, говорили Гиппоникосу, отложат выдвижение весьма опасного и для него обвинения против Аспазии в нарушении афинских законов. Эта отсрочка продлится столько, сколько он этого будет заслуживать.
Некоторые говорили, что следует идти дальше, не ограничиваться одной милезианкой, но, наконец, добрались и до самого Перикла. Они указывали на пагубные для общественной жизни постановления, исходившие от него, на конец народного правления, так как, в сущности правил один Перикл. Другие говорили, что настоящий корень зла в государстве заключается в таких людях, как Анаксагор, Сократ и софисты: они научили афинян думать и говорить свободно о богах и божественных вещах и этих-то людей и следует обуздать прежде всего. Кроме того, в числе сторонников Диопита, были противники и завистники Фидия и его школы, желавшие, чтобы и против них было возбуждено преследование.
Глаза Диопита сверкали при упоминании всех этих имен -- для него они все были одинаково ненавистны.
-- Мы сумеем обуздать их всех, -- говорил он. -- Да каждого дойдет своя очередь, но надо уметь дождаться благоприятного случая и смело воспользоваться настроением афинян, а пока составим план, чтобы погубить всех виновных.
Аспазия уже не возвратилась в дом Гиппоникоса. Только Перикл появился там на следующий день. Он был разгневан дерзким оскорблением, нанесенным Аспазии. Гиппоникос извинялся, ссылаясь на опьянение и даже на саму Аспазию, которая своими речами спровоцировала его. Затем он горько жаловался на опасность, которой подверг себя посвящением Аспазии в таинства. Перикл сожалел об этом и обещал свою поддержку, но Типпоникоса нельзя было успокоить. Когда Перикл стал прощаться, Гиппоникос проводил его до дверей, с испугом несколько раз оглянулся вокруг и шепнул на ухо старому другу:
-- Будь осторожен, Перикл, вчера вечером, у Диопита, замышляли недоброе. Берегись Диопита! Обезвредь его, если можешь. Они хотят погубить Аспазию, Анаксагора, Фидия и тебя самого. Я уже у них в руках и должен был на все соглашаться, но я желаю, чтобы вороны и собаки разорвали этого проклятого жреца Эрехтея и всех его единомышленников.
Глава VII
С того дня, когда Алкивиад ударом диска ранил своего товарища, прошло много лет. Мальчик превратился в юношу, стал совершеннолетним, и, по афинскому обычаю, вместе с другими юношами, которые в этот год вступили в совершеннолетие, был представлен в народное собрание и, опоясанный мечом и вооруженный щитом, взошел на Акрополь, чтобы принести там торжественную клятву присяги, которую должны были давать родине новые афинские граждане. Он клялся с честью носить оружие, не оставлять в бою своего соседа, сражаться за святыню и имущество всех, не уменьшать общественного достояния, а где возможно увеличивать его, так же как могущество своей страны, уважать и соблюдать законы, издаваемые народом и не дозволять другим их оскорблять или не повиноваться им.