-- Уйдите, -- повторил Перикл.
-- Что же с ней? -- спрашивал Алкивиад.
-- Это чума, -- глухо прошептал Перикл.
Как ни тихо было произнесено это слово, оно разразилось над всеми как удар грома. Все побледнели, девушки начали громко рыдать, сама Аспазия побледнела, как смерть и, дрожа, старалась чем-нибудь помочь своей умирающей любимице.
Девушку увели; гости начали молча расходиться.
-- Неужели мрачные силы одолеют нас! -- кричал Алкивиад, хватая кубок. -- Неужели напрасны были все наши старания! Что разгоняет вас, друзья? Вы все трусы! Если вы бежите, то я не сдаюсь. Я вызываю на бой чуму и все ужасы Гадеса!..
Так продолжал он говорить, пока, наконец, не заметил, что стоит один в опустевшем перистиле, окруженный увядшими венками и опрокинутыми кубками.
-- Где вы, веселые итифалийцы? -- крикнул он, -- один... Один... все они оставили меня, все... Царство веселья опустело, мрачные силы победили... Да будет так! Прощай, прекрасная юность. Я иду к Гиппоникосу!
Глава XIII
В ту самую, богатую событиями ночь, в которую Зимайта была провозглашена царицей радости на веселом пиру в доме Перикла, когда свет факелов вакханок сверкал на всех афинских улицах, в ту же самую ночь на тихом, уединенном Акрополе, на темной вершине Парфенона, сидела птица несчастья, мрачная сова, оглашая ночное безмолвие своим ужасным, пророчащим несчастье, криком.