-- Да, -- сказала в свою очередь Телезиппа насмешливым тоном, -- павлин от Пирилампа, павлин, которого купил вчера Перикл. Он хотел подарить его одной развратнице, но теперь предпочитает съесть его изжаренным.
-- Юноша! -- вставила Эльпиника, -- не правда ли то, что утверждали твои товарищи в Спарте, что ты женщина? Представь себе, здесь также есть люди, которые утверждают, что ты не мужчина, а гетера из Милета.
-- Презренная, -- продолжала между тем Телезиппа, не сдерживая своего гнева, -- разве тебе мало того, что ты заманиваешь в свои сети мужчин? Ты прокрадываешься в домашние святилища. Неужели ты не боишься богов, которые с негодованием смотрят на поругательницу святости семейного очага? Как ты еще смеешь глядеть мне в глаза!
-- Позови Амиклу, -- сказала сестра Кимона, своей раздраженной подруге, -- пусть она своими лакедемонянскими кулаками вытолкает в шею этого своего мнимого соотечественника!
-- Прежде чем сделать это, -- закричала Телезиппа, не помня себя, -- я выцарапаю ей глаза, сорву с нее это фальшивое платье.
Так наперебой восклицали обе женщины.
Она же спокойно дала пройти первому взрыву гнева, пока они изумленные ее спокойствием, обе вдруг не замолчали. Тогда милезианка проговорила:
-- Теперь, когда вы истощили первый порыв гнева и выпустили самые ядовитые стрелы, я отвечу вам. Скажи мне, Телезиппа, почему так позоришь ты меня в доме своего супруга великого Перикла? Скажи, что похитила я у тебя: твоих домашних богов? твоих детей? твою добрую славу? твою добродетель? твое имущество? твои украшения? Ничего подобного! Я смогла отнять у тебя только то, чем, по-видимому, ты дорожишь менее всего, чем ты, в сущности, никогда даже не обладала, что приобрести и удержать никогда серьезно не стремилась -- любовь твоего супруга. И если бы, в действительности, твой супруг любил меня, а тебя нет, то разве это была бы моя вина? Нет -- твоя. Разве я для того приехала в Афины, чтобы заставлять афинян любить своих жен? Мне кажется, гораздо легче учить афинских женщин, как приобретать любовь мужей. Вы, афинские жены, скрывающиеся в глубине женских покоев, вы не знаете искусства покорять сердца мужчин, и вы сердитесь на нас за то, что мы умеем делать это. Но разве это преступление? Нет -- преступление не уметь этого. Что значит быть любимой? Это значит нравится. Если ты желаешь быть любимой, умей нравиться. А когда нравится женщина? Прежде всего тогда, когда желает этого. Чем она должна стараться нравиться? Всем, что только может нравиться и прежде всего должна уметь быть любезной, но в то же время женщина не должна чересчур ухаживать за мужчиной. Если она делает вид, что слишком дорожит его любовью, то, сначала он гордится, а кончается тем, что начинает скучать, а скука -- это могила семейного счастья, могила любви. Мужчина может сердиться, браниться, проклинать, он не должен только одного -- скучать. Ты, Телезиппа, делаешь слишком мало и слишком много, слишком мало потому, что ты отдала мужу только свое тело, и слишком много, так как отдала ему все, что обещала. Женщина должна быть в доме чем угодно, но только не супругой, так как Гименей смертельный враг Эрота. Женщина должна казаться каждый день чем-нибудь новым и высшее искусство ее должно заключаться в том, чтобы вечером опускаться на ложе невестой, а утром снова вставать с него девой. Вот закон искусства нравиться, следуй же ему, если хочешь и если можешь, если же нет, то покорись своей судьбе и пожинай то, что сама посеяла.
-- Можешь оставить себе мудрость твоего постыдного искусства, -- презрительно проговорила Телезиппа, -- тебе оно может пригодиться. Не думаешь ли ты учить меня, как приобрести расположение мужа, меня, которую хотел взять в супруги архонт Базилий? Чего думаешь ты достигнуть всеми твоими ухищрениями? Ты можешь вовлечь моего мужа в тайный постыдный союз; но ты останешься чужой его дому, его домашнему очагу, и даже, если бы он оттолкнул меня, ты не могла бы сделаться его полноправной женой: ты не можешь родить ему законного наследника, так как ты чужестранка, а не афинянка. Будет ли мой муж влюблен в меня или нет, я все равно остаюсь хозяйкой его дома, а ты -- посторонней, я говорю тебе: "ступай вон" и ты должна повиноваться.
-- Я повинуюсь и ухожу, -- отвечала Аспазия. -- Мы с тобой поделились, -- прибавила она резким тоном: тебе -- его дом и домашний очаг, мне -- его сердце, каждый будет владеть своим. Прощай, Телезиппа!