— Вы сумасшедший, — сказала она. — Фу! И такой старый!
Это был удар в грудь.
— Но я не старше многих других, — проговорил Август. — И кроме того, со мной дело обстоит так, что я мог бы одеть тебя в бархат и жемчуг!
Но нет, это неудачное самовосхваление ничуть не подействовало на неё, — она слыхала это раньше; да оно не ободрило, на этот раз и его самого.
Он сидел подавленный и жалкий, усы опять задрожали, глаза стали светлыми, как водянистое молоко.
— Я все хожу сюда и хожу сюда, потому что я не могу оставаться дома. Что мне там делать? По ночам я не сплю, а подхожу к окошку и гляжу в эту сторону, к тебе. Но мне нехорошо и дома, и я иду сюда. Не сердись, что я так зачастил к тебе!
— Уж о нас заговорили! — сказала она.
— Как заговорили? Разве не по делу приходил я каждый раз? Смотрел лошадь, покупал овец, обучал Маттиса игре на гармонике, и всё такое! И как бы там ни было, но я не такая личность, чтобы меня стыдились, — снова начал он хвастаться и испортил всё дело. — Так им и скажи от меня. Но само собой разумеется, ты не понимаешь, что я гибну. Но когда ты человек и не спишь, то ты непременно погибнешь. Если спросить себя, жив ли ты, то ты ещё жив, но уже не тот, кем был раньше: тебе не хочется есть, и нигде ты не находишь покоя, против прежнего совсем не то. Я сам не знаю, что со мной случилось. Но я могу снова стать таким же молодым и здоровым, как всякий другой, если ты, Корнелия, захочешь стать моей, ты снова сделаешь меня человеком.
— Нет, об этом уж лучше помолчите. Этого не будет.
— Но я бы хотел попробовать! — сказал он, убитый. — После всего, что было между нами...