Юмфру фонъ-Лоосъ крикнула ему вслѣдъ: "Да! ужъ хорошо гусь, нечего сказать! Я слышу о тебѣ самыя, что ни на есть, скверныя вещи."
Ну, имѣетъ ли смыслъ подобное чрезмѣрное безсердечіе? И не выиграла ли бы во стократъ такая-то вотъ бѣдная душа, если бы она хоть немного опечалилась истинной скорбью любовной? Словомъ, Роландсенъ отправился въ бюро, тотчасъ же привелъ въ дѣйствіе аппаратъ и попросилъ одного коллегу со станціи Росенгордъ прислать ему съ ближайшей оказіей полъ-боченка коньяку. Потому что, право, эти колебанія, эта вѣчная суета такъ безсмысленны!
VII.
На этотъ разъ Элиза Моккъ не жалѣетъ времени для посѣщенія фабрики. Она оставляетъ обширный Росенгордъ и ѣздитъ туда только изрѣдка, чтобы немножко смягчить въ глазахъ отца долгое пребываніе здѣсь; тотъ едва ли и одной ногой бывалъ бы въ приходѣ, если бы могъ избѣжать этого.
Элиза Моккъ все пышнѣе и пышнѣе цвѣла годъ отъ года; платья у ней были красныя, бѣлыя и желтыя, и ее стали называть "фрекенъ", хотя отецъ ея не былъ ни священникомъ, ни докторомъ. Она была, подобно солнцу и звѣздамъ, выше всѣхъ.
Она какъ-то пріѣхала на станцію, чтобы отправить нѣсколько телеграммъ; Роландсенъ былъ дежурнымъ. Поклонившись ей, какъ знакомой и разспрашивая ее, какъ она поживаетъ, онъ въ то же время быстро покончилъ съ дѣловой стороной и при томъ не надѣлалъ ошибокъ.
"Тутъ два раза поставлено одно за другимъ слово: "страусовыя перья". Я не знаю, нарочно это?"
"Два раза?" спросила она. "Покажите-ка. Господи Боже! вѣдь и въ самомъ дѣлѣ. Одолжите, пожалуйста, перышко."
Снимая перчатку и переписывая, она продолжала: "Этотъ купецъ въ городѣ навѣрно посмѣялся бы надо мною. Ну, теперь, кажется, хорошо?"
"Теперь хорошо."