"Онъ ужъ сколько-нибудь истратилъ", прибавилъ Левіанъ.
Енохъ стоялъ, тяжело дыша, цѣдя сквозь зубы:
"Я ничего не знаю; однако, замѣть себѣ, Левіанъ, я тебѣ этого никогда не забуду."
У пастора въ глазахъ зарябило. Если воръ былъ Енохъ, то Раландсенъ только игралъ комедію съ письмомъ, въ которомъ пасторъ увѣщевалъ его. И зачѣмъ онъ это дѣлалъ?
Жаръ сталъ такъ силенъ, что всѣ трое спустились къ морю, огонь настигалъ ихъ и здѣсь. Имъ пришлось сѣсть въ лодку и отчалить.
"Во всякомъ случаѣ это полисъ Мокка", сказалъ пасторъ. "Мы заявимъ объ этомъ. Греби къ дому, Левіанъ."
Енохъ казался равнодушнымъ и смотрѣлъ прямо передъ собой, какъ ни въ чемъ не бывало.
"Да, да, заявимъ обо всемъ, я тоже на этомъ настаиваю", сказалъ онъ.
Пасторъ спросилъ уныло: "Вотъ какъ?" и невольно закрылъ глаза отъ ужаса передъ всѣми этими исторіями.
Жадный Енохъ! Онъ былъ слишкомъ простъ: заботливо спряталъ онъ эту обличительную бумагу, значенія которой онъ не понялъ. На ней было много штемпелей и говорилось въ ней о большой суммѣ денегъ; онъ думалъ, что черезъ нѣсколько времени можно будетъ уѣхать и размѣнять бумагу. Онъ былъ не такъ богатъ, чтобы бросить ее.