-- Да, благодарю васъ, мнѣ это очень пріятно, онъ найдетъ ихъ, какъ только вернется. Въ нихъ, можетъ-быть, есть что-нибудь серьезное. Прощайте,
Спустившись внизъ, я сказалъ громко посреди улицы, сжавъ кулаки: "Я хочу тебѣ кое-что сказать, мой Господь, вѣдь Ты всемогущъ".-- Я бѣшено опускаюсь на колѣни и кричу, стиснувъ зубы къ небу, наверхъ:-- "Чортъ меня побери, вѣдь Ты всемогущъ!"
Я сдѣлалъ нѣсколько шаговъ и опять остановился. Вдругъ я мѣняю походку, складываю руки, склоняю голову на бокъ и спрашиваю сладкимъ, благочестивымъ голосомъ:
-- А призывалъ ли ты его на помощь, дитя мое?
Это звучало фальшиво.
-- Съ большой буквы! Съ большой! Призывалъ ли ты на помощь Его, дитя мое?-- Я опускаю голову и отвѣчаю плаксивымъ голосомъ: нѣтъ!
И это -- тоже звучало фальшиво.
Ты дуракъ, ты не умѣешь даже лицемѣрить. Ты долженъ сказать: "Да, я призывалъ Господа Бога!" И ты долженъ подобрать къ своимъ словамъ самую жалобную мелодію, которую ты когда-либо слышалъ. Вотъ что -- ну, еще разъ! Да, это уже было лучше! Но ты долженъ вздыхать, вздыхать какъ волынщикъ. Вотъ такъ! хорошо!
И я училъ себя лицемѣрно, нетерпѣливо, ударялъ ногой. Когда мнѣ удавалось -- ругалъ самого себя дуракомъ, въ то время какъ удивленные прохожіе оборачивались и смотрѣли на меня.
Я жевалъ не переставая свою стружку и быстро шелъ по улицѣ. Я не успѣлъ очнуться, какъ я уже былъ внизу на желѣзнодорожной площади. Часы на башнѣ показывали половину второго. Я постоялъ нѣкоторое время и подумалъ. Холодный потъ выступилъ у меня на лбу и скатывался мнѣ въ глаза.-- Пойдемъ со мною въ гавань, сказалъ я самъ себѣ. Разумѣется, если у тебя есть время. Я поклонился самъ себѣ и пошелъ внизъ къ гавани.