— Да, уж хорош ты, нечего сказать! Я постоянно слышу о тебе всякие плохие вещи!
Ну, был ли какой-нибудь смысл в этой преувеличенной строгости? Не лучше ли было бы, если бы бедная душа чувствовала истинную скорбь любви? Одним словом, Роландсен пошёл в контору, взялся за аппарат и телеграфировал своему товарищу на станции Розенгард, чтобы он прислал ему с первой оказией полбочонка коньяку. Потому что во всей этой бесконечной истории не было никакого смысла.
VII
Элиза Макк на этот раз долго зажилась на фабрике. Она уехала из обширного Розенгарда и жила здесь исключительно для того, чтобы помогать своему отцу; раньше она никогда не живала здесь, если только могла этого избегнуть.
С годами Элиза Макк становилась всё прекраснее и прекраснее; у неё были белые, жёлтые и красные платья, и её стали величать фрёкен, хотя её отец был не пастор и не доктор. Она была солнцем и звездой в сравнении со всеми другими. Она пошла на станцию отправить несколько телеграмм. Роландсен их принял. Он сказал лишь самое необходимое и не сделал никакой оплошности, не поздоровался с ней как со знакомой и не спросил, как она поживает. Он не сделал никакой оплошности.
— Здесь два раза сряду написано «страусовые перья». Я не знаю, что это нарочно?
— Два раза? — сказала она. — Дайте посмотреть. Ах, Боже мой, вы правы. Будьте добры передать мне перо.
Пока она снимала перчатку и писала, она продолжала говорить:
— Это телеграмма в город к одному купцу. Он стал бы смеяться надо мной. Ну, теперь хорошо?
— Да, теперь так.