Роландсен рассердился.
Разве у него самого нет никаких прав?
— Ваш отец может поступать, как ему заблагорассудится, — сказал Роландсен.
Пусть так. Она продолжала тяжело дышать.
— Почему вы на меня так смотрите? Неужели вы меня не узнаёте? — спросила она.
Снисходительность! Одна снисходительность и больше ничего! Он отвечал:
— Люди узнают друг друга или не узнают, судя по тому, как те хотят этого.
Молчание.
Наконец, Элиза сказала:
— Но всё-таки вы же должны сознаться, что ваш поступок... Ну, впрочем, тем хуже вам самим.