-- Мне кажется, вы с ума сошли, вы с ума сошли, -- твердила она, -- вы с ума сошли.
-- Позвольте же мне, по крайней мере, сказать вам.
-- Ну, что? -- спросила она, перестала отбиваться, и хотя отвернула голову, но приготовилась слушать.
Тогда он заговорил торопливыми, несвязными словами, сердце у него билось и голос дрожал, он весь был исполнен нежности. Она же видит, что он не хочет ничего другого, как только рассказать ей как безмерно он любит её, как он всецело порабощён ею, порабощён, как никогда до сих пор. Она должна поверить ему, это чувство давно уже зародилось в нём и росло в его сердце с первой минуты, как он увидел её. Он выдержал жестокую борьбу, чтобы удержать это чувство в границах, правда, борьба эта бесполезна, слишком сладко уступить, и уступаешь. Борешься с постепенно ослабевающей энергией. А теперь борьба кончена, ему больше нечего уступать, он совершенно обезоружен...
-- Нет, мне кажется, грудь моя разрывается...
Всё ещё продолжая сидеть к нему спиной, она повернула голову и посмотрела на него. Руки её перестали отбиваться и лежали тихо на его руках, ещё обнимавших её за талию, она видела по жилам на его шее, как сильно бьётся его сердце. Она села прямо, он всё продолжал обнимать её, но она, казалось, уже не чувствовала этого, подняла свои перчатки, упавшие на землю, и проговорила дрожащими губами:
-- Иргенс, вам не следовало бы это говорить. Нет, не следовало. Потому что я ничем не могу помочь вам.
-- Да, я не должен был говорить, не должен был, конечно. -- Он не сводил с неё глаз, губы его тоже слегка дрожали. -- Фрёкен Агата, что бы сделали вы, если бы любовь превратила вас в беспомощное дитя, лишила бы вас рассудка и ослепила бы вас до того, что ничего, кроме неё, вы не могли бы видеть? Я хочу сказать...
-- Нет, не говорите больше! -- прервала она. -- Я понимаю вас, но... И к тому же я не должна слушать вас.
Она заметила, что он всё ещё обнимает её одной рукой, быстрым движением освободилась от неё и встала.