-- Да послушай же, -- крикнула она в отчаянии, -- ведь мы же всегда так и предполагали! Разве нет, Иргенс? Ты ведь любишь меня, так мне, по крайней мере, казалось. Какой ты странный сегодня.
-- К сожалению, не всё осталось так, как было. -- Он смущённо отвернулся, подыскивая слова, его передёрнуло. -- Я не хочу лгать тебе, Ганка, я уже не так люблю тебя, как раньше. Было бы грехом скрывать это, да я и не могу, не в состоянии.
Это она поняла, это были ясные, понятные слова. И, тихо наклонив голову, растерянная, убитая, она шептала бессвязно:
-- Да, да, не в состоянии... нет... потому что это прошло безвозвратно...
И она замолкла.
Вдруг она повернулась к нему лицом и посмотрела на него, хорошенькая верхняя губа была слегка приподнята и обнаруживала белые зубы. Она попыталась улыбнуться и сказала тихонько:
-- Может быть, ещё не совсем прошло, Иргенс? Подумай, я стольким пожертвовала ради тебя...
Но он покачал головой.
-- Да, это, действительно, вышло нехорошо, но... Знаешь, о чём я сейчас думал, пока молчал и не отвечал тебе? О том, что ты сказала: пропало безвозвратно. Верно ли это? Да. Я настолько охладел, что этот разрыв даже не волнует меня, я нисколько не взволнован. Так ты сама можешь понять... -- И, как бы желая хорошенько использовать этот случай, он продолжал: -- Ты говоришь, что заходила ко мне три раза? Я знаю о том, что ты приходила два раза.
Я должен сказать это тебе, потому что считаю невозможным утаить от тебя сущность дела. Я сидел здесь и слышал, как ты стучалась, но не отворил тебе. Ты можешь, значит, понять, что это серьёзно... Но, дорогая, милая Ганка, я не виноват в этом, ты не должна огорчаться... Не правда ли, ты поймёшь меня, если я скажу тебе, что наши отношения немного унижали меня? То, что я постоянно должен был принимать от тебя деньги, глубоко унижало меня, и я говорил самому себе: это унизительно! Не правда ли, ты понимаешь, что человек с моим характером, -- я очень горд, -- не знаю, добродетель это или порок во мне, но я горд...