-- Я ничего не знала о вас. Я хотела дождаться, пока наберу денег, пока скоплю и последнюю четверть, но не выдержала. Когда был жив Оле, он рассказывал мне о вас. Но теперь мне не к кому пойти, и я больше не могла ждать. Я была здесь и вчера, только не вошла, и так и вернулась домой...
Не предложить ли ей взглянуть на детей?
-- Может быть, ты поднимешься на минутку к детям? -- сказал он. -- Они очень обрадуются. Я не знаю, что там делается, но всё равно...
-- Спасибо, с удовольствием.
Он видел, как она благодарна ему, хотя больше она ничего не сказала. Она протянула ему руку на прощанье.
-- Узнают ли они меня? -- сказала она.
-- Я тоже приду немного погодя, -- сказал он. -- Мне как раз сейчас нечего делать. Ты, может быть, посидишь часок? Но я совершенно не знаю, всё ли у нас в порядке... Вот ключ от двери, тебе не нужно будет звонить. Только смотри, чтобы дети не выпачкали тебя башмаками, если будешь брать их на колени. Да, не смейся, пожалуйста, Бог знает, какие на них сегодня надеты башмаки.
Ганка пошла. Он отворил ей дверь и проводил на лестницу, потом вернулся в контору.
Он подошёл к столу, но не стал работать. Вот здесь она стояла. На ней сегодня чёрное бархатное платье. Но лица он не видел, только часть шеи, маленькую белую полоску шеи. Теперь она наверху. Можно ли и ему пойти туда? Сейчас, или подождать ещё? Он не слышал детской беготни, всё было тихо, должно быть, девочки сидят с ней. Хорошо, если бы они были в красных платьицах!
Он поднялся по лестнице в странном волнении и постучался в дверь, словно входил не к себе. Жена его встала, как только увидела его.